Маркус понимал, что ее загнали в угол. Внутри все замерло, было так тяжело смотреть, как она содрогнулась от этого вопроса, как побледнела и снова на какой-то миг превратилась в ту девочку: испуганную, затравленную и отчаянную. Хотелось придушить гада, но, в первую очередь, себя за все то дерьмо, которое теперь с упоением мусолили всякие мрази. Маркус закрыл глаза, было горько. Правда была слишком уродской.

– Нет, не отрицаю, – ответила меж тем Анна.

– О каких еще доказательствах может идти речь? – драматически вопрошал Харди перед тем, как перейти к финальной части своей обвинительной речи. – Вы сами слышали показания десятков свидетелей, многие из которых были друзьями обвиняемого. А главное, вы слышали показание бывшей жены подсудимого! Она утверждает, что ее ныне покойный муж был убит в целях самообороны. Пусть так! Но она не может отрицать, что подсудимый способен на насилие над человеком. Она не отрицает, что Маркус Беркет ворвался в их дом без приглашения. Естественно, что мистеру Райли ничего не оставалось кроме, как защищать свою жену. Ни для кого не секрет, что миссис Райли была жестоко избита мистером Беркетом.

Харди сделал паузу, не переставая при этом гипнотизировать присяжных своим взглядом, а после, для пущего эффекта, подошел вплотную к ним и заговорил пронзительным голосом:

– Мисс Мейсон – потрясающая певица и актриса! Она умерла от передозировки наркотиков, но вы так же, как и я, как и сотни других людей, знаете, кто причастен к ее смерти. Страшен даже не столько факт самого преступления, сколько то, как, именно, это отвратительное и гнусное убийство было совершено. Чтобы придумать такое, нужно быть абсолютно хладнокровным и бездушным зверем. Господа присяжные, я не делаю голословных утверждений и не занимаюсь домыслами, вы сами слышали показания свидетелей, которые подтверждают каждое мое слово.

Прокурор обернулся к залу и уже более громко и пафосно провозгласил:

– Маркус Беркет – это человек, которого деньги и слава развратили настолько, что он посчитал себя выше тех законов, которые применимы к нам, простым смертным. Он был убежден в том, что ему все сойдет с рук! Взгляните на этого человека!

Голос прокурора возымел свое действие, и лица всех людей, присутствовавших в зале суда, как по команде повернулись к подсудимому.

Маркус ответил ничего не выражающим взглядом, он понимал, что это конец. А Харди делал заключительный аккорд в своей речи:

– Посмотрите и вы увидите, кто сидит перед вами. Перед вами сидит человек, виновный в убийстве первой степени! И как справедливые и законопослушные граждане, уверен, вы вынесите такой же вердикт.

Присяжные удалились на совещание. Через час все снова были на своих местах, и судья объявил приговор, повергая Маркуса в какое-то оцепенение. Слова доносились откуда-то издалека, но все равно оглушали. Видимо, он на что-то еще в глубине души надеялся.

– Виновен в убийстве второй степени! Маркус Беркет, вы приговариваетесь к десяти годам тюремного заключения! Вы не можете быть отпущены под залог! Осужденный заключается под стражу непосредственно в зале суда!

Когда раздался удар молотка, ни один мускул не дрогнул на лице Маркуса, только обернувшись и увидев слезы матери и Анны, выдержка дала сбой, но он стиснул покрепче зубы, чтобы самому не разрыдаться, как мальчишке. В голове набатом било – десять лет. Десять, чертовых, лет!

***

4 года спустя

– Эй, футболист! Тебе письмо, – раздался хриплый голос и эхом отозвался в стенах камеры. Маркус оторвался от книги и быстро подошел к двери. Руки тряслись от волнения и радости. Внутри все скручивалось в жгут.

Забрав письмо, он сел на койку и долго всматривался в аккуратные, мелкие буковки, выведенные на конверте. Перед глазами все расплывалось, но ему не было стыдно за эти слезы. В этом месте все было по-другому, письмо приравнивалось к невероятной ценности, а учитывая все обстоятельства, для Маркуса эти письма были дороже всего на свете. Он каждый раз ждал их с нетерпением и страхом, потому что уже не представлял, что бы делал без них. Они поддерживали его, не давали сломаться, вселяли жизнь и надежду.

Четыре года назад, когда он только попал в тюрьму, то не видел ни смысла в дальнейшем существовании, ни каких бы то ни было перспектив в будущем. В одно мгновение он лишился всего. Но главное, он потерял ее и, непременно, потерял бы сына. Все его мечты о том, что он будет поддерживать Мэтта, наставлять и помогать, были уничтожены.

Он не мог не думать о том, что за десять лет станет для Мэтти чужим человеком, о том, что сын забудет о нем или еще хуже – будет стыдиться отца, сидевшего в тюрьме. О том, что самые важные и сложные десять лет его сын проведет рядом с кем-то другим.

Эта мысль, ежедневно, разрывала его истерзанную душу и уставший мозг, но окружающая обстановка не позволяла дать волю депрессии. Его социальный статус многим был не по душе. Все эти маргиналы считали, что неплохо бы восстановить справедливость и отомстить за все неудачи. Пришлось мобилизировать все силы, чтобы выжить. Народ здесь ничем не отличался от него самого – такое же зверье. Все было поставлено на силе. Маркус это знал, поэтому, когда его начали ломать, держал удар.

Свое место в тюремной иерархии Маркус быстро выбил кулаками и подковерной грызней. Первый месяц срока было тяжело, он даже спать не решался, ибо постоянно был начеку, но после того, как изуродовал одного до неузнаваемости бритвой, все поняли, что к нему лучше не соваться. Его стали обходить стороной, называя, психопатом. Маркус был, более чем, удовлетворен. В друзьях он не нуждался, в авторитеты не метил, пусть лучше боятся его. Страх – прекрасный способ управлять людьми. Именно страх заставлял ублюдков держать язык за зубами и до начальника тюрьмы эта история не дошла.

Однако, Маркус не ожидал, что все так быстро закончится, поэтому ждал «ответку», он был готов бороться до конца. Ему терять было нечего. Так он считал, пока однажды его не вызвали в административную часть. Поскольку вызывали обычно нарушителей порядка, Маркус первым делом подумал, что кто-то настучал, а значит его ждет изолятор. Пока его вели, он пережил гамму эмоций от досады до ярости. Но каково же было его удивление, когда конвоир завел его в зал переговоров. Маркус застыл на месте, за что тут же получил тычок в спину и раздраженный окрик:

– Че встал, давай, иди уже, а то время тикает! Шестая будка!

Маркус кивнул и словно сомнамбула двинулся по коридору, отыскивая среди стеклянных дверей нужную. Когда нашел, то не поверил собственным глазам. Маркуса бросило в жар, а внутри все оборвалось. Такой радости: отчаянной, пробирающей до слез, он не чувствовал никогда.

Анна тоже смотрела на него со слезами на глазах. Дрожащие губы растянулись в улыбке, она махнула ему, и он зашел в переговорную кабинку, будто сам не свой.

Он бы, наверное, так и сидел и смотрел на нее, боясь шевельнуться и понять, что это сон, но Анна взяла трубку телефона, и он последовал ее примеру.

Пару секунд они просто дышали и сверлили друг друга взглядами. А потом, словно что-то взорвалось у него внутри, он и сам не понял, как спросил тупость, сорвавшуюся с его языка. Наверное, за месяц пребывания здесь, он разучился нормально говорить, но это не было оправданием его грубости.

– Зачем пришла? – его голос был хриплым и низким. Анна никак не отреагировала на его вопрос, разве что вздохнула глубже, а потом тихо отозвалась:

– И тебе, привет.

Маркусу стало стыдно, он сглотнул и так же тихо ответил:

– Извини!

– Не надо. Я… боже! – она усмехнулась, а потом, посмотрев на него, заплакала. – Прости меня! – тяжело дыша и поминутно всхлипывая, произнесла она сдавленным голосом. – Знаю, тебе и так непросто, а тут еще я… черт!

Она уткнулась в руку, глуша всхлипы, Маркус покрепче сжал труюку, пока пластмасса не затрещала под его пальцами. Горечь и в тоже время волна безумной нежности и любви к этой женщине, затопила его.

– Малыш, пожалуйста, не плачь, я тебя очень прошу. Я этого не стою, ты же знаешь, – попросил он дрожащим голосом.

Она посмотрела на него в упор, закусила губу и прошептала:

– Тебя били?

Это не было вопросом, она просто смотрела и все-все понимала, а слезы продолжали катиться по ее щекам. Маркус постарался улыбнуться и, как можно, беспечнее ответил:

– Нет, конечно. Не верь киношным глупостям. Здесь все…

– Не ври! Я же вижу!

Она снова разразилась слезами, лихорадочно шепча:

– Прости меня, я… мне так жаль! Я очень хотела прийти, но не могла. Я боялась, я… прости меня! Я – такая слабачка!

– Эни, послушай меня! – резко оборвал он поток ее слов. Ему было невыносимо это слушать. Волна гнева окатила от осознания того, что ему – развращенному, эгоистичному придурку была дана в жены невероятная женщина, а он не ценил, принимал, как должное, не понимал и не видел. И она еще за что-то просит прощения у него?! Боже, да есть ли предел ее милосердию?! Оно заставляло Маркуса чувствовать себя полным ничтожеством. Поэтому, собрав всю свою волю в кулак и затолкав свое самолюбие поглубже, он со всем гневом произнес:

– Никогда не смей просить у меня прощения! Ты ничего не должна ни мне, ни кому бы то ни было еще. Живи, Анна! Для себя живи, для нашего сына. Посылай к черту всех и меня в первую очередь. Забудь, хватит! Черт возьми, почему же ты никак не поймешь? Не учит тебя жизнь, что ли ничему?

– Наверное, нет, – тяжело сглотнув, выдавила она из себя и тут же добавила. – Знаю, я – дура. Но… ничего не могу с собой поделать. Не могу оставить тебя и забыть! Не могу!

– Мне твоя жалость и твое гипертрофированное чувство долга, не нужны! – оборвал он, сгорая от стыда и унижения.

– Я не жалею тебя, Маркус и никогда не буду. Я просто люблю и хочу поддержать в трудную минуту. Разве это преступление?

Он не верил, сидел, смотрел на нее и чувствовал благоговение перед этой женщиной за этот подвиг. Откуда она такая? За что она ему? Чем он ее заслужил?

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Анна, – только и мог он сказать.

– А я хочу, чтобы были счастливы все мы. В нашей совместной жизни были не только слезы, Маркус. Пусть я все еще не простила тебя, но ты мне очень дорог, и я хочу, чтобы наш сын знал своего отца, хочу, чтобы вы общались. Пусть ты – чудовище, которое испоганило мне жизнь и ни во что меня не ставило, но ты был хорошим отцом. Ты многого достиг, сын может тобой гордиться.

Она замолчала, Маркус тоже молчал, глаза щипало, а дыхание перехватывало от боли и от безграничной благодарности.

– Спасибо, Анна! Я ничем не заслужил тебя.

Слезы вновь потекли из ее глаз. В это же время раздался голос надсмотрщика:

– Время!

– Я напишу… – далее ее голос оборвался, телефон отключили. Анна продолжала плакать, а потом приложила ладонь к стеклу, Маркус и сам готов был разрыдаться от безысходности, он медленно коснулся холодного стекла, прикладывая свою руку к ее, представляя какая она нежная наощупь и теплая. Они встали со своих мест, не отрывая рук. Конвоир что-то говорил, но Маркус не слышал, пока его не дернули за плечо. Анна побледнела, а он, чувствуя, что через секунду ее уже не увидит, прошептал одними губами: «Люблю тебя!»

Она кивнула и, вытерев слезы, вышла.

Эта встреча перевернула все в его душе. Маркус еще долго не мог прийти в себя. Каждое утро, едва открыв глаза, он благодарил судьбу за то, что у него появился смысл жить дальше, появилась цель. Он хотел быть достойным своей женщины, хотел, чтобы она не боялась его, хотел быть для нее мужчиной в лучшем его проявлении.

В голове было миллион вопросов, хотелось знать все: как устроен человек, что такое Бог, в которого так верит Анна.