Печать Индиго. Дочь Сварога (страница 34)
– Истинная правда, госпожа. А как же иначе? Неужто они думают, что просто так уменьшат свою долю оброка? Где ж это видано, чтоб босяки свои условия торговали?! Это Степка, сучий сын, всех супротив меня настраивает. Ишь удумал – жаловаться на меня вашей милости!
– Степан Иванович все сделал верно. И я думаю…
– И что вы его слушаете! – вспылил Дерюгин, перебив девушку. – По нему давно кнут плачет. Вот возьмусь я за него!
– А я так не думаю. Вы и пальцем не тронете Степана Ивановича, – произнесла твердо Слава, вмиг побледнев и вспомнив недавние рассказы Матильды о жестокости и зверствах управляющего.
– Да? Вы этого хотите? – удивленно заметил Дерюгин и чуть отодвинулся от Славы. – Что ж, как вам угодно, госпожа.
– Мало того, оброк с Ждановских крестьян на муку и пшеницу я тоже велю вам не взимать до следующего урожая.
– А из чего же печь хлеб-то в усадьбе, да и на ярмарках каким зерном торговать?
– Я просмотрела расчетные книги, это вы делали в них записи?
– Я, – кивнул управляющий. – Каждый понедельник поутру я все записываю.
– Хорошо. В этих записях числится, что Ждановский оброк составляет лишь четвертую часть от всего мучного и зернового оброка, поставляемого из всех деревень. Я думаю, что усадьба вполне может немного сократить траты муки и обойтись. А насчет продажи зерна я думаю – продадим на четверть меньше.
– Да? Но где же взять недостающие деньги на все расходы поместья? У меня каждая копейка на счету! И я рассчитывал, что продам эту четвертину зерна со Ждановки. И позвольте спросить, госпожа, где я должон денег брать, чтобы все траты закрыть? Я едва свожу доходы с расходами. И лишних денег у меня нет, Светослава Романовна! – вдруг вспылил Дерюгин.
– Я понимаю вас, – согласилась девушка. – Но, просмотрев все ваши записи за последние шесть месяцев, отметила, что за это время вы, помимо вашего жалования, не отчитались за четыреста пятнадцать рублей серебром, которые были получены доходом в прошлом году. И нигде нет записей, куда они потрачены. Мне нужны эти деньги. Если вы еще не потратили эти деньги на нужды усадьбы, прошу часть из них взять на покрытие расходов поместья, как вы выразились, если денег будет не хватать. Да и часть денег мне нужна прямо сейчас. Мне необходимо сделать закуп зерна для Ждановских крестьян. Я не могу допустить, чтобы их семьи голодали.
Дерюгин напряженно слушал речь этой юной девицы и с каждым ее словом все более нервничал. Он не понимал, откуда она узнала о его кражах.
– У меня нет никаких денег! – воскликнул он. – С чего вы взяли, что я не отчитался за четыреста рублев! Эта такая огромная сумма!
– Все доходы и расходы за полгода записаны вот здесь, а также здесь, – спокойно произнесла Слава, показывая пальчиком в книгу. – Я просто вычла одно из другого и у меня не хватает этих денег.
– Вы хотите сказать, что я вор?! – вскричал недовольно управляющий. – Это неслыханно! Какая-то сопливая девица будет меня обвинять Бог весть в чем!
– Я не обвиняю вас, господин Дерюгин, – смутилась Слава, вставая. – Если вы предоставите мне счета или расписки на покупки, которые были оплачены этими деньгами, я запишу их в книгу. Тем самым вы подтвердите, что честны перед господином фон Рембергом, моим мужем.
Нервно вытирая пот со лба, Прокопий Никонорович, кусая губы, лихорадочно соображал, как ему выкрутиться.
– Я не собираюсь отчитываться перед вами, маленькая госпожа! – прошипел управляющий. – Этих денег у меня нет!
Слава молчала минуту, а затем, пронзительно посмотрев на толстого управляющего, стоявшего напротив нее, твердо сказала:
– Тогда вы уволены, господин Дерюгин. Прошу вас, завтра же все бумаги передать мне.
– Что?! – взревел управляющий. – Да как вы смеете?! Я служу у господина фон Ремберга уже второй год, и он никогда не жаловался на мое управление!
– Возможно, потому, что мой муж не интересуется делами, ибо все время в разъездах? И как надобно не спрашивает с вас? – произнесла холодно Слава и чуть отодвинулась от разъяренного мужчины. – Я просмотрела книги за последние два года и везде не хватает больших сумм. Четыреста пятнадцать рублей – это лишь последние. Вы можете остаться, если вернете мне эти деньги, они сейчас очень нужны.
– Ничего я не верну! Ваши обвинения несправедливы! – уже закричал Дерюгин.
На его крик в кабинет заглянул Митрофан, дворецкий.
– Вам нужна помощь, Светослава Романовна? – спросил он, с угрозой посмотрев на управляющего.
– Да, Митрофан, проводи господина Дерюгина до выхода и более не пускай его в дом. Он более не служит у нас, – ответила Слава и, отвернувшись от управляющего, направилась к выходу из кабинета.
– Как вы смеете со мной так обращаться?! – завопил Дерюгин. – Меня может уволить только господин фон Ремберг! Ведь непосредственно он нанимал меня на службу!
Слава на миг обернулась к управляющему, удивившись его словам.
– Вы неправы, сударь, – осек его Митрофан. – В отсутствие господина Светослава Романовна может распоряжаться всеми слугами и делами.
Слава холодно улыбнулась на прощание побагровевшему от досады Дерюгину и вышла из кабинета.
Глава II. Хозяйка поместья
– И что же вы решили, барыня? – спросил почтительно Степан Иванович.
Мужик и Слава находились в том самом кабинете, что и неделю назад.
– Я все разузнала, не так все плохо, – ободряюще произнесла девушка. – И усадьба вполне может обойтись без вашей части оброка. К тому же другие деревни согласились поставлять муки чуть больше. Мы немного сократим потребление хлеба, и все. Для нас это не будет сильно заметно. Так что на этот год я освобождаю вас от уплаты оброка рожью и мукой.
– Ох, благодарствую, барыня! – облегченно воскликнул крестьянин, опешив, и не удержался от вопроса: – И что же, Прокопий Никонорович на все это согласен?
– Господин Дерюгин более не служит у нас. И более не будет над вами управляющим. Мы с ним поспорили, и я решила, что в его услугах мы более не нуждаемся, – уклончиво ответила Слава.
Степан Иванович долго молчал и лишь спустя некоторое время вымолвил:
– Ох, как чудно, барыня. И к кому же нам тепереча на поклон ходить?
– По всем делам вы можете обращаться ко мне или новому управляющему Артемьеву Григорию Ивановичу.
– Слушаюсь, ваша милость, – кивнул мужик как-то довольно. – Тогда от оброка мукой и зерном мы освобождены до следующего урожая, так?
– Да, как вы и просили, – уточнила она. – Да, и еще, ваши семьи. Не дело это впроголодь жить. Я надеялась, что у нас есть некоторые сбережения, но оказалось, что это не так, – Слава чуть замялась, вспомнив, что в тот же вечер, когда она уволила управляющего, они Гришей еще раз вместе пересчитали расходные книги за два года и выявили многочисленные факты воровства Дерюгина. – Оттого я подумала вот о чем. В прошлый раз вы упоминали об излишках овощей и гречи? Если они есть у вас, то, возможно, еще удастся что-то продать на ярмарке? Ведь они еще проводятся?
– А как же, барыня, в соседнем уезде еще торгует последняя ярмарка. Но управляющий запрещал нам самим торговать.
– Я даю вам свое разрешение на продажу излишков на этой ярмарке. Ежели будут для этого нужны какие документы, справим. А на вырученные деньги закупите, сколько получится, зерна, чтобы у вас было, с чем зимовать.
– Вот спасибо вам, барыня. Но мы и не думали о том, – засуетился Степан Иванович, чувствуя себя неловко. – Не нужно было вам там беспокоиться о нас. Мы народ привычный, перезимуем как-нибудь.
– Нет, не дело это, Степан Иванович. Езжайте на ярмарку да купите там, что требуется. И впредь, прошу вас, как старосту селения, предоставлять мне отчет, о том, какие излишки вы продали и что купили. Вы умеете писать?
– Нет, неграмотный я. Но помню все очень хорошо.
– Ну что ж. Приезжайте ко мне каждый понедельник и все рассказывайте, а я с ваших слов все буду записывать.
– Как прикажете, барыня, – кивнул Степан благодушно и заискивающе произнес: – И уж как повезло-то нам с вами, что вы наша хозяйка новая. Все как есть поняли и пожалели нас горемычных. Вовек Бога молить за ваше здоровьице будем.
– Лишнее это, Степан Иванович. Это мой долг – помочь вам. Не более.
– Да не скажите, – нахмурился Степан. – Барин-то наш, господин фон Ремберг, хоть и купил нас у князя Юсупова, не сильно о наших делах радел. Все время отправлял нас к этому душегубу Дерюгину, который три шкуры с нас спускал. А вы жалостливая, сразу видать. Но вы не бойтесь, мы вас не обманем и не подведем. За доброту вашу еще пуще работать на вас будем. Слово даю, как староста деревни нашей.
– А знаете, Степан Иванович, я вот подумала. Возможно, вы бы согласились поступить ко мне на службу? Вы человек смелый, да и печетесь о своих деревенских. Знаете, что да как, как я погляжу. Вы могли бы еженедельно докладывать обо всех нуждах и делах вашей деревни и быть помощником Григорию Ивановичу. Что вы об этом думаете?
– Но, барыня, как же я могу стать помощником управляющего? Я же невольный.
– Это не помеха, – заметила Слава. – Ежели будете исправно служить мне, то через год, обещаю, я постараюсь выправить вам и вашей семье вольные бумаги. Да и сейчас жалование вам положу. Правда, небольшое. Пять рублей в год.
– Ох, барыня, вы прямо огорошили меня, – опешил мужик. – Не знаю, что и сказать.
– Вы подумайте, Степан Иванович. А то мне и Григорию Ивановичу не управиться без вашей помощи, да и других помощников. Все-таки мне пришлось всех людей господина Дерюгина выгнать тоже. Потому что они покрывали его бесчинства и кражи. Нынче Григорий Иванович день и ночь разбирает бумаги и пытается все привести в надлежащий вид. Дерюгин невозможно все запустил, потому я не в силах ничего понять. И нынче мне нужны преданные люди, справедливые и честные, которые крестьянскую жизнь хорошо знают. Вы как раз и подходите. В соседних деревнях нескольким толковым мужикам я тоже предложила это. Они сразу же согласились. Так что решение за вами, Степан Иванович. Мне кажется, что вы справитесь.
– Даже не знаю, что и сказать. Наверное, я соглашусь все же.
– Вот на том и порешим, Степан Иванович, – улыбнулась Слава.
* * *
В тот морозный ноябрьский вечер Слава не пошла гулять в сад одна. Гриша еще поутру уехал по делам в соседний уезд и должен был вернуться только завтра. После ужина почти до десяти вечера девушка провела в библиотеке за изучением новых иностранных книг по земледелию, которые приобрела на днях в книжной лавке. Когда часы пробили четверть одиннадцатого, Слава, печально вздыхая, потушила свечи в библиотеке и, взяв с собой небольшой канделябр в три свечи, направилась в спальню. Она прошла небольшую чайную комнату, потом музыкальную залу и направилась по мрачноватой картинной галерее, которая едва освещалась тусклым светом луны от больших окон. В какой-то момент, проходя мимо одной из картин, девушка остановилась и задержала взор на портрете, висящем на противоположной стене, обитой бледно-зеленым шелком.
Это был портрет Кристиана фон Ремберга в полный рост. Молодой человек был изображен в темно-фиолетовом наряде, ботфортах и простом белом парике на голове. Это было удивительно, ведь в жизни Слава ни разу не видела, чтобы муж носил парик. Высоко держа в руке канделябр, она приблизилась к портрету, пытаясь уловить выражение мужественного красивого лица мужа. Он был изображен очень молодым, даже юным, но мимика его и взор уже тогда выражали невероятную властность, твердость и некое презрение ко всему окружающему. Выражение лица нарисованного Кристиана совсем не понравилось девушке, и она инстинктивно ощутила, что от молодого человека, изображенного на картине, исходит опасность. Но уже через миг ее мысли поменялись, и Слава почувствовала, как ее сердце забилось в яростном нервном темпе. Раны от его обидных слов и холодного отношения все еще не затянулись в ее ранимой душе, и в эту минуту, взирая на портрет, она вспомнила все, что было между ними за то короткое время, что они знакомы.