Тишина (страница 101)
Тот продолжал молчать, только глаза его немного помутились. Казалось, Никифор вот-вот лишится чувств. Хан, уже с раздражением, велел одному из приближенных зачитать свой титул:
– Милостью и помощью благословенного и высочайшего Тенгри, Мехмет-Герай, великий падишах Великой Орды…
– Какой еще… Великой Орды? – пробормотал Никифор, – С Великой-то Ордой еще прадеды наши покончили… Не хвастайся, мурза…
В глазах хана мелькнул гнев, но он считал менять гнев на милость неподобающим, да и предаваться излишне чувствам считал недостойным мужчины.
– Послушай, Шереметьев! Хоть вы и убили моего брата и моих послов, хоть ты и не держишь язык за зубами, но я готов пощадить тебя за твою храбрость, и сохранить тебе жизнь, если ты перестанешь дерзить.
Пока Никифору переводили слова Мехмет-Герая, он постепенно менялся в лице. Сначала это было непонимание, затем – презрение, и, в конце концов, удивление: неужели этот молодой татарин хочет отнять у него то, о чем Шереметьев так часто мечтал – славную и мученическую смерть, после которой Никифор немедленно отправится в рай, в глазах семьи и всех московских знакомых запомнится надолго героем, а роду своему принесет уважение и царскую милость? Князь, немного помолчав, наконец рассмеялся и обложил хана отменной старомосковской бранью. Красивое лицо Мехмет-Герая искривила злоба, и он, отвернувшись от вновь уронившего голову Никифора, приказал:
– Этого и всех московитов казнить, в полон никого не брать. Еще много сегодня будет ясыря.
Почти все, присутствовавшие в шатре, привстали и с удивлением посмотрели на хана: быть может, в предстоящем бою и удастся захватить немало пленных, но разве сравнятся по ценности безродные рейтары, солдаты и стрельцы с отпрысками знатных московских родов, и разве не за такой добычей, в конце концов, они пришли в эти мрачные леса из своей степи? Но открыто перечить хану никто не решился. Мехмет-Герай посмотрел в сторону Токмака-мурзы, одного из своих ногайских телохранителей, но тот сделал вид, что очень занят поисками чего-то в своем колчане, и совершенно не замечает взгляда хана. Тогда правитель, окончательно раздраженный тем, что все взялись ему в этот день перечить, указал рукой на Никифора второму ногайцу, Менгит-Темиру. Тот, не изменяя выражения бесстрастного, медного от степного солнца лица с узкими щелочками глаз, подошел к молодому князю, схватил его за волосы и поднял ему подбородок. Никифор был без сознания, и, может быть, уже мертв. Менгит-Темир привычным, легким движением перерезал ему горло.
Татарским, ногайским и черкесским мурзам передали волю хана касательно убийства всех пленных, но они вовсе не торопились ее выполнять. Они, разумеется, устроили громкую показную резню неподалеку от ханского шатра, но одновременно с этим начали прятать многих пленников, надеясь их все же в последствии продать за хорошую цену. Князь Юрий Сенчулеевич Черкасский, израненный и потерявший сознание, достался тощему, нескладному ногайцу, который с трудом тащил рослого князя в кусты, весь шатаясь и извиваясь во всех суставах, как балаганная кукла, и приговаривая:
– И повезло же тебе, черкес, что ты мне попался – будешь жить, обещаю! Довезу тебя до самого Крыма. Вспомнишь еще добрым словом старого Сагындыка.
Юрий Сенчулеевич ненадолго пришел в себя, и увидел, как уродливый, неказистый ногаец медленно и тщательно, как паук муху, спутывает его кожаными ремнями, и снова потерял сознание.
Глава 3
Артемонов спешил поскорее вернуться к князю Борису Семеновичу, чтобы сообщить ему последние известия о судьбе сотенных, повиниться в постигшей его неудаче, и попросить воеводу отпустить его к своей роте. Матвей старался незаметно пробираться вдоль кромки леса, и даже немного заехал в чащу деревьев, чтобы не оказаться на виду у защитников крепости, но тут он увидел три или четыре сотни рейтар и драгун, мчащихся во весь опор по отрытому узкому участку возле самой крепости. Артемонов остановился и недоуменно уставился на всадников: получалось, что готовившаяся к приступу пехота и пушки оставались вовсе без прикрытия кавалерией и подвижными отрядами конных солдат. Конечно, осажденные не могли знать общей численности московских отрядов, и вряд ли до них успели дойти вести о печальной участи поместных сотен, но все же Бунаков и Кровков действовали слишком неосторожно. Впрочем, в сложившемся положении понять их было можно: к месту битвы сотенных с татарами нельзя было проскакать другим путем, а попасть туда нужно было как можно скорее, пока еще оставалась надежда застать кого-то из дворян живым и не плененным. Если воевода принял решение двинуться на помощь Никифору и его отряду – а никакого другого решения принять Борис Семенович и не мог, даже если бы и не был никифоровым отцом – медлить не имело ни малейшего смысла. Тяжело вздохнув, Артемонов поскакал дальше.
Бунаков же и Кровков со своими ротами оказались уже вскоре на невысоком пригорке, откуда хорошо было виден луг за речкой, где уже заканчивалась битва поместной конницы с татарами, и исход ее был ясен.
– Похоже, все, Демид Карпович, опоздали, – покачивая головой, пробормотал Агей.
– А ты меньше размышляй, Агейка, не твое это, – покраснев, раздраженно отвечал Бунаков, – Хоть все поляжем, а ребят выручать надо.
– Погоди, Демид Карпович! Ну кого мы выручим, сам подумай? Тут, должно быть, тумен, но уж не меньше тысяч пяти. А нас целых человек триста будет. Ладно бы, еще бой шел, а то ведь… Через полчаса будем как они – в ремнях или на том свете, а кто пушкарей и стрельцов прикроет, как им приступ вести? Получается, сперва нас татарва порубит, а потом уже и остальных, не торопясь.
Бунаков покраснел еще сильнее.
– Да знаю я все, что ты мне, как дьячок, уроки читаешь. Как в глаза будем потом друг другу смотреть, если их бросим? А князю Борису? У тебя сыновья есть ли, Агей?
– Да то-то и оно, Демид Карпович, что смотреть некому будет, если сейчас погорячимся зря.
– Вот что, Агей, ты как хочешь, а я так не могу, не привык. Хотя и поспорить с тобой трудно. Сделаем так…
Как собирался сделать капитан Бунаков, Агей не услышал, поскольку позади них, со стороны крепостных ворот, раздалось ржание и топот коней, тем более пугающие, что они не сопровождались ни воинственными криками, ни звуками труб или барабанов. Повернувшись, они увидели большой отряд литовской конницы, стремительно скакавший в сторону расположения стрельцов и пушкарей по тому же самому узкому проходу вдоль крепостных стен, где недавно прошли они сами. Не сговариваясь, капитан и майор от души выругались, и пришпорили коней.
Ни поражение дворянской конницы, ни проход московских рейтар и драгун мимо ворот крепости, не остались незамеченными осажденными. Получая донесения о неудачной атаке сотенных, Ролевский еще сомневался, но увидев спешащие вдаль отряды немецкого строя, он решительно приказал всем конникам готовиться к вылазке. Когда всадники выехали из крепости, над ближайшей рощей поднялась в небо большая стая ворон, и с криками полетела вдаль.
– Добрый знак! Не ждут они нас сегодня! – подбодрил Ролевский своих спутников.
Выстрелы цепи стрельцов, частью засевших в шанцах, а частью – прикрывшихся полупиками, и охранявших наряд , раздались раньше, чем литовские гусары и драгуны их увидели. Ролевский приказал не снижать скорости, и атаковать стрельцов сходу. Однако пока всадники добрались до построений пехоты, гусары и, особенно, слабее защищенные драгуны, понесли большие потери от плотного огня пехоты. Добравшись, наконец, до противника, поляки принялись с остервенением рубить стрельцов, однако успешно это удавалось только гусарам, тогда как драгуны, пойдя в непривычный им конный бой, изрядно страдали как от пик, так и от бердышей обороняющихся. Несмотря на все проклятия и угрозы Ролевского, драгуны начинали отступать, и спешиваться, чтобы начать самим стрелять, и только поредевшая хоругвь гусар прорвалась к пушкам, расстреливая на ходу скрывавшихся в лесу пушкарей. Что делать с захваченными тяжеленными орудиями было, однако, совершенно неясно, и Ролевский сотоварищи, взорвав пару бочек с порохом, повернул назад, чтобы напасть с тыла на стрельцов, уже вступивших в перестрелку с драгунами, бывшими в гораздо худшем положении из-за невозможности прятаться в окопах. В это время вдали показались возвращавшиеся сотни драгун и рейтар Бунакова и Кровкова, и полякам пришлось спешно прорываться обратно к крепости, поскольку разбить в конном бою рейтар, или, во всяком случае, прорвать их цепь было куда вероятнее, чем пробиться через стену огня, которую могли создать, правильно выстроившись, одновременно все три московских отряда. Литовские конники легко проскочили попрятавшихся в шанцы стрельцов, и обрушились на рейтар, но те уклонились от прямого столкновения с гусарами, разбились на две шеренги и начали расстреливать поляков с флангов, а сзади уже открыли огонь и стрельцы. Русские драгуны спешились, и начали готовить цепь, отрезавшую полякам путь обратно в крепость. Ролевский, понимая, что нельзя позволить тем выстроиться в боевой порядок, повел гусар в атаку на роты Бунакова. Драгуны, неожиданно для поляков, вдруг сломали строй и стали разбегаться в стороны.
– Вот же, черт старый, чего делает! Хоть учи строю, хоть не учи… – ругался Агей Кровков, который пытался со своими ротами преследовать поляков, однако рейтарские кони были не чета гусарским, – Немного бы устояли – ни один бы гусаришка не ушел! Эх…
Но зря злился Агей на своего боевого товарища: стоило гусарам разъехаться в стороны, преследуя разбегавшихся драгун, как из старых, давно заброшенных и полузарытых шанцев, которые уже и не видны были, пока к ним вплотную не подойдешь, поднялись другие стрелки, и начали метко бить по находившимся совсем близко польским всадникам. Бежавшие драгуны тоже остановились, развернулись и открыли огонь по литовцам, а некоторые, подобравшись в неразберихе к ним поближе, всаживали пики в животы отменных гусарских скакунов. Гусары стали беспорядочно отступать к крепости, а находившийся в арьергарде Ролевский выронил саблю и схватился за руку. Приблизившиеся, наконец, польские драгуны даже не стали вступать в бой, и поспешили к крепостным воротам, куда с другой стороны уже скакали первые сотни татар.
– Эх… – досадливо поморщился Кровков, – Не преследовать! Стрельцам отходить сразу, ловите коней бесхозных, кто сможет. Пушкарям тяжелые пушки отводить, легкими стрелять по татарам, пока слишком близко не подойдут. Драгунам садиться на коней, мы отступление прикрываем. Отходить всем к шанцам!
– А чего это ты драгунами моими раскомандовался, а? – ехидно поинтересовался подъехавший к Агею Бунаков.
– Демид Карпович, дорогой ты мой! – Кровков испытывал прилив дружеских чувств к сослуживцу после его удачного маневра, – Да ведь я же майор, вроде, старший тут получаюсь.
– Это ты в своей шквадроне майор, а к себе и капралом не возьму, и не просись, Агейка! – рассмеялся Бунаков.
Пальба стрельцов, драгун и пушкарей легко рассеяла передовые отряды татар, основные силы которых, вероятно, продолжали делить за рекой добычу, и поредевшие роты московитов в порядке отступили севернее, к основной части войска, а пережившие вылазку поляки скрылись в крепости.