Тишина (страница 100)
Матвей кивнул, и, отвязав лошадь, поскакал за сотнями Никифора, которые уже отправлялись навстречу татарам.
Когда служба подходила к концу, во двор ворвалось дюжины две всадников на полузагнанных лошадях, покрытые толстым слоем дорожной пыли. Старший из них, бесцеремонно расталкивая собравшихся, направился к воеводе. Решившим возмутиться таким поведением, добавляли ножнами сабель и древками протазанов его спутники. Над толпой прокатился шепот: "Царский посол!", и все притихли и расступились. Возглавлял приехавших стольник, один из многочисленных молодых князей Голицыных, прекрасно знакомый Борису Семеновичу по Москве.
– Бог в помощь, князь Борис Семенович! Ух, и жарко же у вас тут, а еще говорят, что по всей Смоленщине теперь русскому человеку можно без боязни ездить.
– И ты здравствуй, князь Петр Кириллович, а ты какими судьбами здесь, отчего не предупредил? Неужто, на усиление к нам прислали? Это бы хорошо!
– Как же, Борис Семенович, ведь сам ты просил князя Черкасского у государя распоряжения попросить, как вам быть: держать ли осаду, или уходить, не рисковать, с двумя противниками сразу биться. Вот я тебе, воевода, грамотку царскую и привез. Что в грамоте – не ведаю, но была бы моя воля – отступал бы немедленно. Тут у вас как будто сам Мамай пожаловал, отродясь такой тьмы татар не видал. Последние две версты с боями к тебе прорывались, двоих у нас стрелами ранило сильно, а уж поцарапало чуть ли не каждого. Как через эти орды все войско отводить, да с пушками – и представить трудно. Но если уж царь указал…
– Грамота царская… – забормотал Шереметьев, нетвердой рукой и словно неохотно принимая свиток с красивыми печатями и кисточками, – Спасибо тебе, князь Петр Кириллович, спасибо. Угостить бы надо вестников, как полагается, да тебе объяснять не надо, что у нас тут творится. Юрка, сукин же ты сын… – добавил Борис Семенович совсем тихо, со смесью злости и восхищения.
– Прости, князь Борис, не расслышал?
– Ничего, ничего. Вы присядьте хоть, передохните, пока я грамоту читаю.
Шереметьев пробежал быстро глазами свиток, в котором, конечно же, ему предписывалось войско и наряд пожалеть, и из под крепости, с порядком и бережением, отступать, ибо царский указ взять Шереметьин у него был, а царского указа биться со всей крымской и ногайской ордой – не было, так что он, князь Борис, царских ратных людей бы поберег, и на верную смерть в бой не посылал. Как и всегда, царь призывал воеводу действовать безо всякого промедления. Дочитав, Борис Семенович, опустив глаза, подошел к посланнику, и сказал ему тихо, так, чтобы слышать его мог только Голицын:
– Вот что, Петр Кириллович. Я сейчас объявлю, что ты к нам с доброй вестью явился: высылает, мол, государь нам подкрепление, и велит быть стойкими до его прибытия. А ты уж, князь, мои слова подтверди, сделай милость. Бой-то уже идет, Петр Кириллович, и отступать мы можем только в верный крымский полон.
– Ну и странный же ты, Борис Семенович, человек! – с изумлением глядя на Шереметьева, зашептал Голицын, – Верной опалы себе и своему роду ищешь? Ведь здесь же не что-нибудь – прямой царский указ!
– Эх, Петр Кириллович, живы будем – объясню, да не тебе одному… А теперь сам смотри: хочешь с нами оставайся, а хочешь – уезжай, и царю отвези весть, что мы бой приняли. Да только чем бой кончился пока я тебе, князь, отписки написать не могу.
Голицын только пожал плечами и покачал головой. Шереметьев объявил начальным людям, что его царское величество благословляет их на бой, и обещает вскоре прислать помощь, а потому призывает всех их стоять в бою смело. Князь Петр Кирилович, стоявший рядом, только продолжал безнадежно покачивать головой и слегка разводить руками, но на его подавленное состояние мало кто обращал внимание. Восторженный крик раздался над полковой избой и всем московским лагерем, и вскоре уже все воеводы поскакали готовить свои полки к битве.
Глава 2
Местность вокруг крепости была лесистой и болотистой, а потому направлений, откуда татары могли начать нападение на московитов, было не так много, и ранним утром разведчики сообщили, что передовые отряды степняков перешли реку северо-западнее Шереметьина и двигаются на юг вдоль крепостных ворот и пересохшего рва. Продолжая наступать так, татары неминуемо должны были пройти узкую полоску открытой местности между рвом с одной стороны, и лесом – с другой. Там-то из стояла засада из драгун и стрельцов, усиленная несколькими пушками, куда должны были выманить сотенные Никифора ордынцев, показав свою якобы слабость и малочисленность. Согласно замыслу, если татары увлекутся преследованием русской конницы, то попадут в засаду и будут расстреляны, а если останутся в нерешительности, и не будут всерьез угрожать сотенным, то остальные отряды смогут безопасно идти на приступ. Отряд Никифора смело выскочил наперерез татарам, беспорядочно стреляя на ходу из немногочисленных пистолетов и карабинов, кочевники ответили залпом из луков, но не успели применить свою обычную тактику и уйти от наступающего врага в рассыпную: клин московских всадников врезался в толпу татар, и завязалась сабельная рубка, в которой быстро обозначилось преимущество русских, и степняки стали стремительно отступать к реке.
– Никифор! – с трудом догоняя князя, кричал Артемонов, – Посеките их немного, кого догоните, но за реку не ходите, это засада. Помнишь ведь, чего мы на совете решили?
Вытянутое лицо Никифора похоже было сейчас на морду борзой, уже окропленную кровью затравленного зверя. Он хищно улыбался, глаза его горели, и поначалу младший Шереметьев, казалось, даже не слышал Артемонова. Наконец Никифор немного пришел в себя и, не глядя на Матвея, с недовольным видом подъехал к нему.
– Трубите отбой, возвращаемся к лесу! – скомандовал он трубачу упавшим голосом. Тот заиграл отступление, и через пару минут к Никифору подскакали сразу несколько разгневанных дворян, начальных людей сотен, включая Хилкова с Шаховским и Юрия Черкасского. Князья были с ног до головы в крови, а от спин их лошадей, также окровавленных, шел пар.
– Никифор, да что же это? – спросил Прокопий Филлипович, – Разве мы бегать в поле вышли? Зачем же отпускать татарву, раз уж догнали? Чтобы снова собралась, и из луков нас расстреляла?
– Да, князь, что-то ты странное задумал, воля твоя! – добавил Евфимий Петрович.
– Послушайте! – отвечал Никифор, – Наше дело – татар на засаду завлечь. Завлечь, понимаете? А им точно также нужно за реку нас выманить, где у них своя засада. Получается, если мы на тот берег перейдем, то как раз то, что им надо сделаем. Думаете, мне сейчас на сердце легко, эдакую сечу лихую бросать?
Хилков с Шаховским выглядели по-прежнему недовольно, но слова Никифора, казалось, смогли их убедить. Артемонов уже успел вздохнуть с облегчением, когда Юрий Сенчулеевич пришпорил лошадь и зарычал, с трудом подбирая русские слова:
– Вы что же, князья, струсили? Может, у вас так и принято бегать, а мне это не по чести! – князь был так разъярен и увлечен боем, что мало чего соображал, и не думал об оскорблении, которое он может нанести другим дворянам. – Не хотите? Так я сам пойду. Охотники найдутся, а родом я, Никифор, не ниже твоего, могу и я войско вести. Братья! – крикнул он, обращаясь ко всем сотенным, постепенно собиравшимся вокруг спорящих князей, – Неужели отпустим добычу, что уже у нас в руках, уйдем без славы, как трусы? Кто такого не хочет – давай за мной!
Большинство всадников, мало чего слышавших и понимавших в происходящем, но увлеченных сражением, поддержали Черкасского громким криком, думая, что тот попросту хочет их приободрить, и устремились за ним, размахивая знаменами с василисками.
– Никифор, я свою сотню не брошу – извиняющимся голосом сказал Хилков. – Как я родне объясню? Наверняка ведь не поверят в такую военную хитрость, люди-то простоватые…
Никифор перевел взгляд на Шаховского, но тот лишь потупился.
Младший Шереметьев взглянул на Артемонова, пожал плечами, и тронул коня.
– Никифор, говорят, там сам калга со своим войском, ну как вы парой сотен с ними справитесь?
– А подавай и самого калгу мне сюда, быстро на куски изрублю! – весело кричал, удаляясь, Никифор.
Мысли быстро проносились в голове Матвея. Через несколько минут, самое большее – через полчаса, лучшей коннице войска предстояло погибнуть, бесславно и бессмысленно, а случиться это должно было из-за двух мальчишек, одному из которых доверили руководить отрядом не по его полководческим заслугам, а по знатности, а второй просто потерял голову, если она и вовсе у него когда-то была. А главное, что сами мальчишки, вернее всего, отделаются легко, если можно, разумеется, считать легкой участью крымский плен. Выкупят их богатые родственники, и будут они снова в своих деревнях пить брагу, загонять лис и зайцев, да девок деревенских мять. А конница погибнет прямо сейчас, и следом за ней, скорее всего, погибнет и все войско. Покачав головой, Артемонов достал пистолет и прицелился в скакавшую вверх и вниз в прорези курка спину князя Черкасского, решив, что если смерти Юрия Сенчулеевича будет недостаточно для срыва безумной атаки, убить и Никифора. В это время чья-то рука легла ему на плечо, заставляя опустить пистолет. Матвей с дикой злобой развернулся назад, и увидел извиняющееся лицо поручика Иноземцева, который напросился поехать с ним, чтобы посмотреть на действия поместной конницы.
– Не надо, Матвей Сергеевич! Бог им судья. Кто знает, как лучше выйдет?
Поскольку Никифор с Юрием Черкасскими были уже за пределами досягаемости пистолетного выстрела, Артемонову оставалось только приходить постепенно в себя, и думать о том, что же делать дальше. "Яшка прав: и сотенных бы я не остановил, и грех бы на душу взял. Да и кто знает: вдруг, разобьют они татар, или напугают, а тогда быть им героями, а мне – подлым убийцей. Все-таки, не зря я с князем Юрием Алексеевичем так много общался – понабрался его привычек…".
– Ладно, Яшка, твоя правда. Но давай-ка, чтобы мне впредь не мешаться, поезжай к воеводе, и доложи обо всем, пусть подмогу высылает, пока этих дурней всех не перебили. Езжай, а я пока здесь побуду.
Яков довольно кивнул, и вихрем унесся в лес по опушке, а Матвей поднялся на небольшой холм, и стал следить за сражением сотенных и татар.
Случилось то, что и должно было: стоило дворянскому отряду пересечь реку, как на них со всех сторон обрушилась лава татарских всадников, которая тут же отрезала сотенным все пути отступления, и стала не торопясь их уничтожать. Сначала степняки пытались, не вступая в рукопашную, расстрелять русских из луков, однако те кинулись на них, и татарам пришлось принимать бой, обошедшийся им самим недешево. Но силы были слишком неравны, и вскоре скопление всадников разбилось на маленькие островки, в середине каждого из которых находился еще не убитый и не плененный дворянин, а вокруг него – дюжина или две ордынцев. Смотреть долго на это зрелище было выше сил Артемонова, и он, с силой пришпорив коня, поскакал в ту же чащу, где недавно исчез Иноземцев.
Почти в это же время израненного Никифора притащили в шатер Мехмет-Герая, поскольку именно сам молодой хан, не утративший еще интереса к ратным подвигам, возглавлял пришедшую под Шереметьин орду, малая часть малого отряда которой перешла реку, чтобы выманить московских сотенных. Орды многих татарских мурз и вовсе были далеко от крепости, в полудневном и дневном переходе, однако и той силы, что привел с собой хан, с избытком хватало для того, чтобы разгромить небольшое московское войско. Два знатных татарина, принесших Никифора, окатили его водой и поставили на колени перед ханом. Голова князя сначала безвольно упала вниз, но потом он с усилием поднял ее. Хан ждал, что Никифор начнет сам разговор с ним, но тот лишь скалился, как пойманный волк.
– Знаешь ли, князь, кто перед тобой? – спросил хан по-татарски, и его слова перевели Никифору.