Тишина (страница 107)
А дальше, по рассказу Якова, случилось с отцом то, что и должно было случиться. Вообще, родитель поручика был кузнец в Занеглименье, не из последних, и жил небедно. Долго жена ему плешь проедала: зачем, мол, тебе, Кузьма, с этой голытьбой связываться, да под стрелецкие сабли идти? Но Кузьма Прохоров не мог перед мужиками опозориться и труса отпраздновать, да и у самого кузнеца душа болела за те тяготы, которые несли от новых налогов его менее удачливые собратья. Добились восставшие многого: заведомые воры, дьяки Плещеев и Траханиотов были с позором казнены, а своего наставника, и задумавшего разорившие всех налоговые преобразования, боярина Бориса Ивановича Морозова, молодой царь, по слухам, чуть ли не в спальне у жены от гнева народного прятал. За спинами восставших стояло и городовое дворянство, сотнями съезжавшееся в Москву, поскольку страдало от нововведений не многим меньше торговых и ремесленных мужиков. Прошел год, и из вихря смуты родился новый свод законов, по которому страна жила еще целое столетие, только Кузьме Прохорову не суждено было об этом узнать. В тот миг, когда взял он под уздцы царского коня, да так, что не вырвешься, и увидел испуганную и милостивую улыбку великого князя, он не думал о том, какие последствия это может иметь – для Московского Царства и для него самого. Неизвестно, запомнил ли Алексей Михайлович лицо мужика, остановившего первым его лошадь, но только другие люди, бывшие рядом, запомнили наглеца хорошо. Прошло несколько месяцев, и порубленное тело Кузьмы нашли в лопухах, росших возле подводившей к кузнецкой слободе воду канаве. Вдова сперва походила по миру, а затем снова вышла замуж за кузнеца из той же слободы, благо, что была бабой ядреной и совсем нестарой. С детишками Кузьмы, в общем, ничего дурного не случилось – хотя двое малышей и умерли в первую зиму после гибели отца – разве что отчим и его старая мать использовали младших Прохоровых как рабочую скотину, да и кормили не лучше. Яков же, почти уже подросток, пошел по пути многих московских мальчишек, и стал шляться по закоулкам, пить вино, играть в зернь и прочие игры, а потом пришлось Яше Прохорову добывать деньги для всех этих развлечений, и, конечно, не трудами праведными. Отчим недолго терпел этот разгул и, без большого сопротивления со стороны яшиной матери, согнал пасынка со двора, и тому осталось только примкнуть к многочисленному племени московских татей.
– Веришь ли, Матвей Сергеич – после престольных праздников и по сотне мертвецов на улицах собирали. Москва слезам не верит…
Но Якову, несмотря на живой нрав, такая жизнь не нравилась и, как только представилась возможность, он устроился служить в дворянскую усадьбу где, к удивлению бдительно следившего за ним ключника, не украл за полгода и полушки: он попросту не понимал, зачем нужно это делать, когда хорошо кормят и не бьют. Однако и лакейская жизнь пришлась не по душе Яше Прохорову ("Кормят, вроде, сытно, а все вроде дворового кобеля себя чувствуешь"), и, войдя в возраст, он немедленно нанялся в солдаты.
– Яков Кузьмич, а как же ты Иноземцевым-то стал?
– Ну как… Когда в новые полки писали, фамилию со слов записывали, говори, что хочешь.
– Ну а Иноземцев-то почему?
– А разве у нас, на Москве, иноземцев не любят, разве серебром не платят? – рассмеялся Яков. – Да и саблей я кручу – поди хуже какого иноземца! – хвастливо прибавил поручик, но спорить с ним было сложно.
– А что же, когда с татями водился, и сам убивал?
Поручик промолчал, но с каким-то разочарованием посмотрел на капитана, да и сам Матвей был раздосадован на себя за такой глупый вопрос.
"Вот же! Осталось еще, чтобы Митрофанушка наш разбойником с большой дороги оказался!" – думал Артемонов, возвращаясь с Яковом к избе, где размещалась их рота. Когда они пришли, к Матвею с таинственным видом подошел прапорщик Наумов, которого Артемонов оглядел с некоторым подозрением, словно гадая – может ли тот быть разбойником и убийцей. Но простое лицо Наумова светилось лукавой радостью, и он что-то держал в руке за спиной. Видно было, что его распирает от желания как-нибудь пошутить над капитаном, заставить его сплясать, или сделать что-то еще в этом роде, но суровые законы субординации сдерживают этот порыв.
– Давай уж, что там у тебя?
Митрофан с церемонным поклоном отдал Матвею маленький, распространяющий сильный запах духов конвертик с изображением розовых цветочков.
– Это их милость майор Драгон сами привезли, велели только в руки отдать. Изволь, барин, на водку!
– Будет, будет, уж не сомневайся, голубчик!
Артемонов с нетерпением вскрыл конвертик, и увидел там записку на латыни, в которой не понял ни слова, и все же отправился спать довольный и радостный, не замечая грязи и дурного запаха избы.
Глава 7
Довольно скоро, но как всегда неожиданно быстро, лето сдалось осени и отступило. Зарядили дожди, похолодало, и по оврагам и похожим на них улицам местечка зажурчали потоки жидкой грязи, по всем закоулкам завыл холодный ветер, отличавший здесь, на возвышенности, особенной злобной силой. Красивые еще недавно деревья превратились в скопления ободранных веток, которые жалобно трепыхались и гнулись под порывами ветра. Припасы съестного также сильно исчерпались, и жизнь русского гарнизона стала именно такой, какой она и должна быть в осажденной крепости: тяжелой и мрачной. Дух защитников неумолимо падал и, словно чувствуя это, а, скорее всего, также страдая от непогоды и бескормицы, усилили свой натиск поляки. Они точно били из пушек по наиболее разрушенным и уязвимым участкам стен, которые московиты и казаки успели лишь немного подправить. Эта пальба не давала покоя днем, а ночью к стенам подкрадывались татары, которые пытались без большого шума пробраться внутрь. Будучи пойманными, они быстро скрывались, отстреливаясь из луков и почти не неся потерь, но из-за их вылазок не слишком многочисленные и измотанные защитники крепости почти не имели времени для сна и отдыха.
К этим внешним трудностям прибавились и внутренние. Казавшаяся поначалу легкой рана боярина Шереметьева никак не хотела заживать, мучительно болела, и все больше отнимала у воеводы сил. В отсутствие главы, хотя бы и такого добродушного и непоследовательного, как князь Борис Семенович, военачальники стали делиться на своего рода партии, едва ли не враждовавшие между собой, а вслед за этим и войско начало разваливаться на плохо связанные и недоверчивые друг к другу части, соревнующиеся за доступ к все уменьшающимся запасам провизии и конского корма. Александр Шереметьев, который мог бы заменить отца хотя бы в управлении стрельцами, пушкарями и остатками сотенных, оказался тому плохим помощником. Долгое общение с Ролевским, а также и с местечковой шляхтой, сказалось на младшем князе не лучшим образом: он стал высокомерно и почти неприязненно относиться к соотечественникам и казакам, говорить предпочитал по-польски или по-немецки – у Александра обнаружились прекрасные способности к языкам – а вечера проводил почти всегда или с бывшим комендантом крепости, или с немецкими офицерами. Поскольку с последними часто общался и Артемонов, он часто слышал, как Александр ругает, на чем свет стоит, устройство царского войска, боевые качества полков старого строя, да и вообще – все, имеющее отношение к Московскому государству. Это была, конечно, обычная юношеская резкость и пристрастие ко всему новому, но в условиях войны эта почти детская слабость давала далеко не безобидные плоды. Русские начальные люди и офицеры, разумеется, ополчились на Александра, а заодно и на немцев, искренней приязни к которым они и раньше не питали. Бюстову и его подчиненным было все сложнее управлять солдатами, которых русские воеводы, почти не скрываясь, настраивали против немцев. Только среди рейтар и драгун, оказавшихся также, после гибели капитана Бунакова, под началом Агея Кровкова, сохранялось относительное спокойствие и порядок, но эти части стали после штурма совсем малочисленны. Сами немцы с подчеркнутым старанием выполняли все свои обязанности, но их разочарование и неверие в конечный успех было так же сложно утаить, как шило в мешке.
Другой бедой, не меньшей, чем полонофильство младшего Шереметьева и противостояние русской и немецкой партий, было поведение казаков, а особенно – их влияние на молодых стрельцов и солдат. Запорожцы почти беспрерывно пили, а когда выпивка кончилась, начали набивать трубки какой-то противно пахнущей травой, которую они то ли привезли с собой, то ли успели насушить в хорошую погоду. Они постоянно играли в зернь и прочие игры, и все чаще появлялись на улицах в кафтанах солдатского и стрелецкого образца, а то и с ружьями с московским клеймом. При такой жизни у них, конечно, не было ни времени, ни желания нести службу по охране стен, что дополнительно ослабляло оборону. Низовые без особого стеснения грабили мещан, или заставляли их содержать и обеспечивать себя, что называлось на их языке "приставством". Унимать их, при общей слабости и разрозненности войскового начальства, было сложно: пойманные на месте преступления, они каялись и отдавали награбленное, но только для того, чтобы через день взяться за старое. А в покаяниях казаков явно слышалась угроза: мол, слишком уж сильно не прижимай, а то как бы не сломалось. Приводить же низовых в повиновение силой оружия Артемонов считал в сложившемся положении самоубийственным, да сил одной его роты и не хватило бы для этого. Но главное было не в соотношении сил, а в отношении к степным лыцарям рядовых стрельцов и солдат, особенно из вольных и даточных людей, которые были так заворожены богатством, независимостью и широкой, привольной жизнью низовых, что давно уже прислушивались к ним не меньше, чем к своим начальникам. На чью сторону встанут нижние чины, начнись свара воевод с казаками, было вовсе не очевидно. "Не будем вторую Смуту здесь устраивать, придумаем что-нибудь поумнее" – успокаивал себя Артемонов, когда терпеть наглость низовых становилось совсем уж невмоготу, но размышления эти откладывал все время на потом.