История, рассказанная Чорным, была, и правда, такая, что заслушаешься. Несколько лет назад, когда шла война Республики с казаками, еще не принявшими подданства Романовым, объявился в Крыму самозванец, выдававший себя за истинного царя Московского. Молодой, только взошедший на престол государь из новой династии, еще не уверенной прочно в своих незыблемых правах на престол, и к тому же царствовавший в стране, которую всего только два-три десятка лет назад лже-царевичи довели почти до гибели, и которую с самого начала его правления сотрясали бунты, не мог не относиться болезненно к появлению самозванцев. Царь Алексей готов был любые деньги потратить на поимку вора, а человек, который помог бы ему в этом, обрел бы безграничную благодарность и доверие царя. Это хорошо знали все придворные, но лучше всех воспользоваться случаем молодой князь из старинного и богатого, но не слишком влиятельного в первые годы царствования Алексея Михайловича рода Долгоруковых. Успех сопутствовал Юрию Алексеевичу потому, что он, в отличие от других, понял, что вытащить самозванца из цепких рук крымского хана возможно только вступив в союз с кем-то из казачьих атаманов, хорошо знающих Крым и татар. Князь напросился в посылку на воеводство на засечную черту, и, прибыв туда, не побоялся с полудюжиной всадников отправиться в саму охваченную войной Гетманщину, где и встретился с прославленным куренным атаманом Иваном Чорным. Казак и вельможа легко нашли общий язык, и вскоре Догорукову удалось сделать так, что большая часть зерна и пороха, отправлявшегося царем запорожцам, стала попадать именно в руки Чорного, который, благодаря этому, еще больше усилился и одерживал все новые победы, а по своему влиянию среди казаков почти не уступал гетману. Атаман, в свою очередь, сделал все возможное для того, чтобы царское посольство, отправленное вскоре за самозванцем и устроенное самим князем Юрием, стало успешным. Однако дело, начинавшееся так хорошо, вскоре обернулось неудачей из-за случайности, одной из тех, которых так много бывает на войне: посольский отряд подвергся нападению ни пойми откуда взявшейся орды ногайцев, и в суматохе боя самозванец бежал. Долгоруков, уже предвкушавший разнообразные царские милости, оказался теперь в одном шаге от государева гнева и опалы. Однако хитрости и изворотливости ни князю, ни атаману, было не занимать, и они нашли выход и из этого затруднительного положения, хотя и выход рискованный. Чорный нашел где-то деревенского парня, как две капли воды похожего на бежавшего вора и, наобещав ему золотые горы и благополучное освобождение по прибытии в Московию, уговорил сыграть роль самозванца. Сцена возвращения якобы пойманного казаками беглеца посольству была разыграна мастерски, и московский отряд в приподнятом настроении продолжил свой путь в Белокаменную. В Москве легковерного лже-самозванца, после долгих пыток, четвертовали, разумеется, нисколько не поверив его рассказам, и только ведшие допрос дворяне и дьяки не переставали удивляться, насколько же лжива и коварна эта подколодная змея, которую, к счастью, удалось вовремя поймать. Князь же Долгоруков получил те награды и почести, о которых мечтал, а вместе с ними царское доверие и большое влияние при дворе. Но теперь эту незаслуженную награду приходилось делить сразу с тремя людьми: с атаманом Чорным, а также стольником Ординым и рейтарским ротмистром Кровковым, возглавлявшими посольство. Бывшим с ними рядовым рейтарам легко удалось заткнуть рот деньгами и угрозами, да они и сами побоялись бы лезть в государственные дела, однако Ордин, Кровков и Чорный плотно взяли князя в оборот, и он вынужден был делать то, чего они от него требовали. Легче всего удалось отделаться от рейтара, который вполне удовлетворился повышением в чине, и без того им заслуженным. Кровков, вероятно, и вовсе не взялся бы играть в эту игру, если бы его не подначивал хитроумный Ордин. Но стольника князю пришлось ввести в круг приближенных к царю людей, и тот, благодаря исключительной остроте ума и языка сполна этим воспользовался, да так, что быстро приобретаемое им влияние на самодержца стало не на шутку пугать других царских советников. Что касается атамана, то он до поры до времени вел себя так, будто ничего не случилось, и ему ничего от князя не надо, но так продолжалось лишь до тех пор, пока не началась война Московии с Республикой, и полк Чорного не оказался на землях Великого Княжества. Здесь-то и выяснилось, что казак ничего не забыл, и Долгорукову пришлось без конца закрывать глаза на проделки атамана, и, более того, делать так, чтобы и до царя, досадовавшего на то, что казаки, несмотря на все его указы, не перестают грабить, слухи о них не доходили. Когда князь попробовал однажды взбрыкнуть, выяснилось и вовсе чудовищное для Долгорукова обстоятельство: настоящий самозванец находился в руках атамана, а тот делал вид, что верит вору, и слава о "царевиче" уже широко разошлась в казачестве. Князь решил, что вскоре вся история неминуемо выйдет на поверхность, и необходимо действовать решительно. Когда он узнал, что отряд Чорного, вместе с самозванцем, находится неподалеку от его ставки, Долгоруков просто не мог упустить такого случая.

– Так что же это, Иван Дмитриевич, выходит он меня на тебя напустил, и не было никакой царской посылки?

– Ай-да, молодец! Умнеешь на глазах, капитан – похвалил Матвея Чорный, – Тут он, Матвей Сергеич, сразу двух зайцев могу убить, а то и трех: и от меня избавиться, и от Ванюши – царевича нашего то бишь – и от Ордина независимость получить. Да не вышло – уж больно Ваня хорошо умеет из рук уходить, я и сам от этого не раз страдал. Только жену его да наследничка поймал, едва ли они и живы теперь, бедные.

Жену и наследника… У Матвея встали перед глазами, как живые, рыжеволосая красавица и ее малыш, о грустной судьбе которых Артемонов знал побольше атамана. Чорный продолжал говорить смакуя подробности битвы возле деревни, но Матвей его почти не слышал: в голове его складывались две части картины, одну из которых нарисовал подьячий Котов, а вторую – атаман. Афанасий Ордин был, разумеется, счастлив, заполучив в свои руки Матрену с сыном, и этих ценных пленников он мог использовать на свое усмотрение: мог увеличить свою власть над князем, а мог и преподнести их царю, еще больше укрепив его расположение и доверие, и нанеся одновременно серьезнейший удар Юрию Алексеевичу. Однако приехавший Долгоруков сообщил Ордину то, о чем тот догадывался, и во что он все же не хотел верить: он рассказал стольнику кем в действительности была та знатная женщина, которая приезжала вместе с ним. Ордин, став невольным свидетелем таких событий с особой царской крови, оказывался перед трудным выбором: промолчать, и в таком случае быть наверняка казненным, если дело это откроется, или донести на Долгорукова и саму сестру царю, что тоже не обещало приятных последствий. Теперь уже князь получил в средство давления на стольника, да, может быть, и посерьезнее, чем давняя история с самозванцем. Первым делом, Ордин был вынужден отдать Юрию Алексеевичу Матрену с сыном, которых тот без промедления казнил. Поэтому и злился Ордин на Матвея, как на невольного подручного князя, поэтому и хотел удалить его из Большого полка, и выдумал для этого напугать Артемонова царским гневом.

Атаман, между тем, стал снова рассказывать удивительные вещи. Оказалось, что Чорный все время осады поддерживал связь с татарами, и договорился с ордынцами о том, что они пройдут стороной мимо крепости или, во всяком случае, ограничатся мелкими стычками с русскими, и не станут серьезно вмешиваться в осаду. Но потом, по словам атамана, "поганые как с цепи сорвались", а Матвей, хорошо знавший причину гнева татар, промолчал, однако впал в полное недоумение: знал ли про эти задумки Чорного Долгоруков, а если знал – то зачем так настойчиво вызывал степняков на бой? Наконец, правду ли говорит и сам атаман, или просто хвастается своей мнимой властью над татарами? У Артемонова уже голова начинала кругом идти от всех этих хитросплетений. Одно было ясно: Чорный почему-то откровенничал с Матвеем так, как будто был уверен, что они с ним больше не увидятся. Не бежать ли задумал атаман? Артемонов никак не выдал своих подозрений, подумав, что уход казаков из крепости был бы не худшим исходом, поскольку вреда от низовых в последнее время было больше, чем пользы, а будущее и вовсе грозило прямыми столкновениями между запорожцами и московским войском.

– Да, капитан, – неожиданно обратился атаман к Матвею, пристально уставив на него черные глаза, – Знаешь ли, отчего ты жив до сих пор? Ведь этого быть не должно было.

– Вот как? Отчего же не должно было, и отчего жив?

– Да просил меня князь избавиться от тебя потихоньку, при случае, хорошо просил, а я ведь старым друзьям в таких мелочах не отказываю. И не от тебя одного… – тут атаман осекся. – Но как-то ты мне понравился, капитан, не хотелось мне тебя убивать. А если мне чего не хочется, я то редко делаю… Да и прапорщик твой про тебя только хорошее рассказывал. Ну, а уж когда ты вина мне прислал в подарок, я и вовсе передумал. Плохой человек разве так сделает? Вот и я думаю, что нет. В общем, с братчиками моими у вас трудностей больше не будет, обещаю, да и на стены сейчас с полсотни вышлю.

Атаман быстро поднялся с кушетки, давая понять, что разговор закончен. Артемонов также встал и, кивнув Чорному, отправился к двери.

– Вот еще что, капитан. Если тебе вдруг все это надоело, то приходи перед рассветом к северной башне. А если не надоело – ну что ж, тогда я ничего тебе не говорил.

Артемнов кивнул, и выскочил поскорее на нетвердых от коварной горилки ногах на улицу. Сложная смесь чувств владела Матвеем: здесь было и возмущение от того, что атаман почти в открытую предлагал ему совершить измену, и благодарность Чорному за то, что тот оставил без внимания просьбу князя Долгорукова, и сомнения в том, что такая просьба была… Конечно, такой хитрый человек, как атаман Чорный, произносил любое слово исключительно для того, чтобы оно послужило его целям. Ясно было, что сейчас он рассказал Матвею много правды, но много и соврал, а отделить одно от другого у Артемонова пока не получалось.

Матвей постарался поскорее отыскать Кровкова, что с сильно затуманенной хмелем головой сделать было непросто. Легко было догадаться, от кого еще мог попросить Долгоруков Чорного его избавить. Агея он обнаружил стоящим, уперев руки в боки, на верхушке стены, и увлеченно раздающим указания восстанавливающим разбитую кладку солдатам. Артемонов с трудом дозвался майора, и принялся убеждать того укрыться в безопасном месте, и пробыть там хотя бы до утра. Рейтар поначалу с большим сомнением глядел на с трудом державшегося на ногах Матвея, но услышав имена Чорного, Долгорукова и Ордина, с пониманием кивнул головой, поблагодарил Артемонова и, велев одному из ротмистров заменить его, с несколькими всадниками поскакал в сторону главной улицы.

Артемонов же поплелся к северной башне. Нет, он не собирался бежать вместе с казаками, да и до рассвета было еще очень далеко, но получилось так, что атаман устроил сбор беглецов именно там, где Матвей любил посидеть вечерами. Было довольно тепло, а дождь, который, как казалось в последние дни, будет лить вечно, перестал, и над лесом вновь распускался красивый закат, малиновый оттенок которого обещал похолодание. Темнеть стало рано, и на крепость опустились уже довольно густые сумерки. Артемонов, усевшись под большой вяз, стал размышлять про поведение князя Долгорукова в отношении татар. Если он, зная о намерениях Чорного удержать их от нападения, все же хотел натравить ордынцев на войско боярина Шереметьева и добиться, тем самым, его разгрома, преследуя лишь свои собственные цели – избавиться от Кровкова и Артемонова, а может быть, и от самого воеводы, который, несмотря на опалу, оставался любим царем – тогда никем, кроме как предателем, князя считать было нельзя. Но если атаман лукавил или хвастался насчет своего влияния на степняков, и те, в действительности, должны были ударить в тыл идущему на приступ войску, тогда задумка Долгорукова была совершенно верна, и только горячность молодого Шереметьева и безрассудство князя Черкасского помешали ее полному успеху. Артемонов чувствовал, что ему попросту не хватает верных сведений, чтобы разрешить эту загадку, и пока не появится какой-то новой подсказки, она так и останется неразгаданной.

Погрузившись в эти размышления, Матвей не сразу заметил, что на него давно уже пристально глядят с башни два круглых желтых глаза.

– Ого! Рад встрече! Благодарствуй, коли это ты меня из морока давеча вывела. Совсем я тут в уме повреждаться стал. Да ты птица вольная, тебе и не понять. А ты вот посиди с мое в этой крепостишке, так не то что панночки мерещиться начнут, а каждый день чертей зеленых ловить станешь…

Птица тихо курлыкнула, словно принимая благодарность, и хлопнула пару раз крыльями.

– Вот ты скажи мне лучше, что мне про князя Долгорукова думать? Да и вообще: чего делать-то? С казаками тяжко, а и без них трудно будет, совсем ослабнем. Воевода все хворает, а войско разваливается. Хорошо ляхи медлят на приступ идти, а то бы я на нас и медного гривенника не поставил.

Сова сочувственно покряхтывала и шелестела перьями, но ничего не отвечала. Она никуда не собиралась улетать, и стоило Матвею отвлечься, как она вновь привлекала к себе его внимание.

– Чего же ты хочешь? Чтобы я в башню заглянул?

Птица довольно забила крыльями, заухала и даже, кажется, закивала головой.

– Да заглядывал уже… Но будь по твоему, все же ты птица неглупая.

Нехотя поднявшись, Артемонов спустился в ложбинку перед стеной, где уже накопилось почти по колено воды, и стал карабкаться вверх по мокрой траве склона, то и дело вырывая сапогами комки глины и съезжая вниз. Мокрый и грязный, добрался он наконец до башни, и заглянул внутрь. Как и в прошлый раз, ничего, кроме печальных следов разрушения и пожара, а также птичьих перьев и помета, увидеть ему не удалось. Решив в этот раз быть более настойчивым, Матвей старательно осмотрел всю внутренность башни, несколько раз провалившись при этом в заполненные грязной жижей ямы, но так ничего и не нашел. Вверху виднелись обгорелые бревна верхнего уровня башни, однако карабкаться туда в такой темноте и сырости не было никакой возможности. Артемонов, тяжело дыша и пожимая плечами, вышел наружу. Сова, неожиданно для него, громко вскрикнула, и, пролетев мимо, задела крылом его плечо. Напуганный Матвей едва не съехал вниз по склону.

– Черт бы тебя побрал! Дуришь ты меня с этой башней! – раздраженно крикнул он сове, и запустил в ее сторону подвернувшимся комком травы с глиной. Птица обиженно пискнула и, сделав круг над Матвеем, улетела.

Обратный путь по склону и через ровик был еще неприятнее, чем дорога к башне, но Артемонов решил, что стоит поутру и с трезвой головой прийти и осмотреть как следует полуразрушенное строение. Добравшись до вяза, он устало уселся на выглядывавший из земли могучий корень дерева, оперся спиной о ствол, и вскоре заснул.

Глава 9

Проводив Артемонова, атаман Чорный, который был совершенно трезв, хотя выпил никак не меньше Матвея, несколько раз, раздраженно покачивая головой, прошелся из одного угла горницы в другой, а затем велел джуре позвать к нему "царского сына".

– Привет, Ваня! – ласково начал атаман, когда Пуховецкий явился, – Ты присаживайся, выпей да поешь, а то что-то лица на тебе нет.

Иван, усталый и раздраженный, только что-то буркнул в ответ, но от предложения не отказался.

– Как дела, Ванюша, как здоровье?

– Да сегодня же днем только виделись, твое добродие…

– Ух! Не груби старшим, Ваня, – Чорный шутливо толкнул Пуховецкого плечом в плечо, – Тем более, таким старшим, которые для тебя много хорошего сделали.

– Ты для меня как отец, Иван Дмитриевич, чего уж…