Однако, осень охладила и отношения Александра Шереметьева и Казимира Ролевского. Молодой князь начал уже считать бывшего коменданта своим хорошим другом. Он знал о русинском происхождении шляхтича, а поскольку тот, к тому же, беспрерывно ругал, на чем свет стоит, все и всяческие порядки и положение дел в Республике, то Александр решил предложить Ролевскому принять подданство царя, уговорить сделать тоже других пленных поляков и литовцев, и возглавить отряд из тех, кто согласится. Казимир сначала посмотрел на князя долгим удивленным взглядом – и этот взгляд потом не один год колол остриями стыда и злобы сердце Александра – а потом сказал:

– Насколько мне известно, Ваше сиятельство, никогда еще сарматы не покорялись скифам.

Самому Ролевскому это казалось лишь шуткой, и притом, говоря без ложной скромности, довольно удачной, однако князя Александра такая острота совсем не развеселила. Молча поклонившись, Шереметьев, покрасневший до кончиков ушей, вышел вон из комнаты шляхтича, и больше там не появлялся.

– Учили же меня не шутить с дикарями, – пробормотал, пожав плечами, Казимир, который и представить не мог себе, как серьезны будут последствия его шутки.

Поведение Александра с этого дня полностью переменилось. Если раньше он без большого рвения занимался управлением войсками, делая исключение только для привычных ему пушкарей, то после размолвки с Ролевским молодой князь закатал рукава. Известное правило, согласно которому хорошего воеводу его подчиненные должны немного побаиваться, он стал применять настолько последовательно, что всем в крепости житья не стало от его приказов и разносов, противоречить которым, видя в действиях сына волю отца, никто не смел. Больше всего, разумеется, доставалось от рассвирепевшего Александра пленным полякам, казакам, а также и любимым до сих пор молодым князем немцам.

– Как свят – святом, так лях русину не будет братом, – с пониманием говорил, глядя на князя, Иван Пуховецкий, возглавивший, после ухода атамана Чорного, оставшихся в крепости запорожцев. Благодаря выдающемуся красноречию Ильяша, лишь малая часть казаков ушла вместе с Чорным, но с ними же покинули город немало солдат и стрельцов, среди которых был и прапорщик роты Матвея Артемонова, Митрофан Наумов. В порыве напрасного гнева, Матвей спрашивал поручика Иноземцева, отчего тот не присоединился к своему другу.

– Да что же я, на Москве на татей не насмотрелся? – хладнокровно пожал плечами поручик, – И вот еще, капитан…

Иноземцев знаком пригласил Артемонова следовать за ним. Яков привел Матвея во двор одной из заброшенных изб рядом с главной улицей, неподалеку от той, в которой квартировал атаман со старшиной и приближенными. Под густым кустом боярышника, в зарослях крапивы, которые, вероятно, еще недавно, пока не облетели с них листья, надежно прятали все, лежавшее под ними, скрывалась страшная находка. Тела дюжины или более горожан, в основном женщин, были небрежно свалены в кустах, и немного только присыпаны землей и ветками. Как раз тогда, когда Яков привел Артемонова в заброшенный двор, солдаты их роты стаскивали мертвецов в более глубокую яму, выкопанную ими рядом, и тут же засыпали их. Одна из женщин была почти полностью уже погребена, но небольшой кусочек ее платья еще оставался на поверхности. Хотя платье было подранным, истлевшим и замазанным глиной, не узнать его Матвей не мог: оно принадлежало той полячке, с которой столкнулся Артемонов на вечеринке со шляхтичами, и именно оно, шурша и колыхаясь, выглядывало из-за шкафа на кухне пустого каменного дома.

– Вот этого я тоже не хочу, Матвей Сергеич, поэтому с низовыми и не пошел, – все так же хладнокровно пояснил Иноземцев побелевшему и быстро шагающему прочь Артемонову.

– Ты вот что, Яков, – придя немного в себя сказал Матвей. – Постарайся сделать так, чтобы поменьше народу про это знало. Все же, те хлопцы, что здесь остались… в этом неповинны, – Артемонов со значением посмотрел на Якова, – Ни к чему на них и тень бросать, и с нашими служивыми их ссорить.

Иноземцев понимающе кивнул.

Выйдя на главную улицу, Артемонов почти сразу встретил Ивана, того самого кудрявого казака, что сначала ухитрился сбежать по дороге в ставку полка, а затем участвовал в окружении и штурме воротных башен. С ним был и другой запорожец, не совсем казацкого, но очень бравого вида: был он невысокого роста, черноволос, темноглаз и с крючковатым носом. "И правду говорят, что у них там татары через одного" – подумал, Артемонов, глядя на спутника Ивана. Матвею совершенно не хотелось, после увиденного, смотреть на казаков, а тем более, с ними разговаривать, но он ценил каждого оставшегося в крепости низового, а к тому же догадывался, что именно благодаря этим двоим атаману не удалось увести с собой весь отряд.

– Бог в помощь, капитан!

– И ты будь здоров!

Второй казак церемонно, но неглубоко, поклонился Артемонову.

– Матвей Сергеич, поговорить бы надо, – сказал Иван.

– Поговорить? Ну, пойдем, что ли, к нам в избу, а то дождь того гляди начнется.

– Да нет, капитан, я тебя потому на улице и поймал, что тут, чем меньше ушей – тем лучше.

Артемонов пожал плечами, предлагая казаку продолжать.

– Что ты про воеводу нашего молодого думаешь? Не знаю, как у вас с ним дела идут, а у нас скоро и последние лыцари от гнева его разбегутся.

– И у нас непросто, лютует князь Александр Борисович, больно уж на друга своего, ляха, обиделся. А достается нам. Как говорят, паны дерутся… Ну а что делать? По чести, никого выше Шереметьевых сейчас в войске нет, таких и на Москве-то немного, а раз старший князь болен, то, по правилам, сын вместо него командует.

– А разве не сказал царь перед походом, чтобы всем быть без мест? – требовательно поинтересовался черноволосый казак со странным выговором.

Артемонов и Пуховецкий дружно пожали плечами.

– Так чего делать-то будем, панове?

– Да вот, капитан, была одна мысль. Ты уж не спрашивай откуда, но знаю я, что воевода старший к тебе благоволит, и особенно, среди всех ваших начальных людей, тебя ценит. Да и в войске московском тебя уважают. Так ты бы, Матвей Сергеич, сходил к нему, и попросил, чтобы он тебя, на время болезни, во главе войска поставил. А кто спорить станет, так на то царский указ есть: всем, мол, быть в походе без мест. Правильно, Ильяш?

Ильяш степенно кивнул. Матвей должен был признаться сам себе, что такая мысль и не приходила ему раньше в голову. Про хорошее отношение князя Бориса к себе он знал, но представить себе, что всем войском руководит не знатный боярин, и даже не служилый немец – это требовало от Артемонова немалых усилий. Однако предложение казака ему понравилось.

– Видишь ли, Иван Мартынович… У нас ведь не Сечь… Сходить-то я схожу, и даже, думаю, примет меня боярин…

– Так что же?

– Было бы хорошо не одному мне идти, чтобы самоуправством не выглядело, а если уж все паны-рада с тобой согласны, то пошел бы со мной вместе от вас человек. Ты, Иван, пойдешь со мной?

Пуховецкий, как минуту назад Артемонов, был озадачен. Он немного помолчал, а потом заговорил, тихо и подбирая слова.

– Я бы пошел, конечно, пошел бы, Матвей. Но ведь знаешь, как бояре московские казаков жалуют. Увидит меня с тобой – подумает еще, что опять низовые смуту затевают, и тебя туда втянули. Так стоит ли?..

– Я пойду! – решительно воскликнул Ильяш. Но тут настал черед сомневаться уже Артемонову, так как тот, при всей своей решимости, уж больно мало походил на казака, да еще и не слишком правильно говорил по-русски.

– Да, пожалуй, что ты прав, Иван, Бог знает, чего воевода подумает… Может, из своих лучше кого возьму…

Ильяш попрощался и, с обиженным видом, зашагал вниз по улице, а Пуховецкий остался с Матвеем. Он шутил и говорил о каких-то малозначимых вещах, хотя и любопытных для незнакомого с казацкой жизнью Матвея. Чувствовалось, что Иван хочет обсудить что-то более для него серьезное, но, видимо, никак не находит, с чего начать.

– А здорово, все же, Матвей, я тогда ваших провел, ну скажи!? – хлопнув Артемонова по плечу и гордо выпрямившись, воскликнул казак, и начал рассказывать о том, как ухитрился он сбежать по дороге в полк к Ордину, как блуждал потом по смоленским лесам, питался грибами и чуть не был задран кабаном, а потом наткнулся на избушку ведьмы. Хотя Матвей и не знал, верить ли байкам казака, слушать его было любопытно, но по-прежнему чувствовалось, что и не об этих похождениях, в конце концов, хотел поговорить Иван. Артемонов решил помочь ему.

– И правду говорят, что у казаков жизнь сказочная! Да только мне кажется, о чем-то хочешь ты меня спросить, да все не спрашиваешь?

– Твоя правда, капитан, хочу спросить.

Артемонов и представить не мог той борьбы, которая происходила внутри Пуховецкого. Казачий закон строжайше запрещал лыцарям обзаводиться семьей и приводить на Сечь женщин. Как любой закон, он часто нарушался, и у многих казаков, особенно состоятельных и знатных, жили по паланкам жены и подруги, да у многих и не по одной. Также жила в одном небольшом городке и Матрена с сыном, а Иван, время от времени, навещал их. Ему, как царевичу, вроде бы даже полагалось иметь супругу и наследника, и товарищество смотрело на эти встречи снисходительно, а атаман Иван Дмитриевич Чорный твердо пресекал излишние пересуды о семейной жизни Ивана и Матрены. Но последним и совершенно не имеющим оправдания делом считалось на Сечи говорить вслух об этих спутницах жизни, а тем более проявлять излишнюю заботу о них. Семейная жизнь считалась сетью, опутывавшей казака, и превращавшей и самого его из лыцаря в бабу. Поэтому, даже сейчас, говоря с московитом, который не мог подчиняться этому закону, Пуховецкому было тяжело перевести разговор на судьбу Матрены и их сына Петрушки. Иван молчал долго, и потом спросил нарочито грубо:

– Ты ведь не одного меня тогда в полк отправлял. Бабу рыжую, с малышом, помнишь? Что с ними?

Настало время замолчать Матвею, но чтобы казак не подумал, что он готовится соврать, Артемонов принял решение и прервал молчание как можно быстрее.

– Ну тут, Иван Мартынович, не про все и рассказать можно…

– Да про все и не надо, скажи только: живы ли?

– Да все с ними в порядке, Иван. Было время, когда стоило поволноваться, а сейчас-то уж все хорошо.

Пуховецкий стиснул обе руки Матвея и слегка отвернулся, чтобы Артемонов не видел его лица. Это продолжалось недолго, а потом казак повернулся обратно с радостной улыбкой, и начал горячо благодарить Матвея, пообещав даже прислать ему от вольного войска грамоту для передачи боярину Шереметьеву, а с ней неглупого и неболтливого паренька, который, как утверждал Иван, был почти московит, поскольку происходил из Северской земли.

– А сам я, честно тебе скажу, Матвей, уж больно боюсь их, бояр-то. Буду там, как пень, стоять… Вот если на целую орду нужно будет вдвоем идти, или на ляшскую хоругвь – надейся как на родного брата!

С еще более тяжелым сердцем, чем до встречи с Пуховецким, Матвей побрел без особенной цели в сторону соборной площади, и вскоре увидел идущего ему навстречу Агея Кровкова. Тот заговорщически огляделся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, схватил Артемонова под руку.

– Пройдемся, капитан, поговорим.

– И ты, майор, на улице поговорить любишь? Смотри, кабы дождем нас не накрыло.

– Как это – "и я"? Ну да ладно. Тут просто, Матвей, разговор таков, что лишних ушей ну никак не терпит.

Артемонов кивнул.

– Что думаешь про воеводу нашего молодого? Справляется ли?

– Да в последнее время крутоват стал.

– Не то слово, Матюша, не то слово! Тебя он с солдатами, небось, жалеет, а нашему брату конному совсем от него житья не стало. И так на ногах еле держимся, конину дохлую едим, а тут, что ни день, смотры, разносы… А то и выпороть кого велит, а мы ведь не мужики…

– Не больно он и нас жалеет. Но что же ты думаешь делать?

– Мое дело маленькое… А вот ты, Матвей, мог бы нам всем помочь.