Тишина (страница 113)
Артемонов изобразил недоумение и любопытство.
– Да, да. Все знают, что боярин Борис Семенович тебя жалует. Да и ты с барами разговаривать умеешь. Так ты бы, Матюша, зашел к боярину, и про жизнь нашу тяжелую и рассказал. Он ведь и сам про Сашку знает, что молод он еще, горяч да глуп. И попросил бы ты Бориса Семеновича, чтобы он тебя на время своей болезни войско ведать поставил.
– Это все разумно, Агей, но хорошо ли будет мне самому в воеводы напрашиваться? Вот пошел бы ты со мной, да с грамоткой от всех рейтар и драгун.
– Что ты! – испуганно махнул рукой Кровков, – Начальства боюсь пуще смерти, а уж бояр… Был я тут как-то… Гм… После расскажу. В общем, если на орду надо идти или на ляхов – зови, с тобой хоть в одиночку против хоругви пойду. А тут уж извини…
Матвей то ли понимающе, то ли раздраженно качнул головой.
– Вот ведь беда – всех сотенных татарва перебила, особенно князя Никифора жалко, – продолжал Агей. – Да и кроме него было бы кому войско возглавить, там ведь воеводы природные. А мы что? Хоть вроде дворяне и боярские дети, а всё по сравнению с ними – мужики мужиками.
Эти холопские сентенции окончательно разозлили Артемонова, и он, сухо попрощавшись с майором, быстро пошел дальше, хотя на соборной площади его не ждало решительно никаких дел. Здесь он заметил полковника Бюстова и майора Драгона, с просветленными лицами выходивших из костела, а также Ивана Джонса, поджидавшего их возле паперти. Увидев эту троицу, Матвей было подумал свернуть незаметно в переулок и уйти куда подальше, поскольку что-то подсказывало ему, что и у немцев есть к нему разговор. Но было поздно: Драгон обрадовано махнул рукой в его сторону, и все трое спешным шагом направились к Артемонову. Матвей, собрав все силы в кулак, вежливо поздоровался, но немцы не торопились начинать разговор, и только смущенно переглядывались.
– Господа! – спросил Артемонов на шотландском наречии, – Не хотите ли вы со мной поговорить, и непременно на улице?
– О да, именно этого, впрочем… – сказал Бюстов, который вспомнил русский язык, а это свидетельствовало о важности происходящего.
При словах полковника пошел весьма сильный дождь.
– Но, может быть, мы можем хотя бы зайти под навес? Или разговор слишком важный для этого?
Ни говоря ни слова, Бюстов и Драгон, а с ними и Джонс, зашли в притвор костела, и чуть ли не силой затащили туда же и Матвея. "Не будьте, черт возьми, язычником!" – раздраженно шипел сопротивлявшемуся Артемонову Драгон, а Бюстов напомнил ему, что Матвей, как никак, его подчиненный, и должен повиноваться. Церковь, бывшая красивой снаружи, внутри показалась Матвею простоватой, а раскрашенные яркими красками деревянные фигуры святых – и вовсе наивными. Костел был совершенно пуст, и лишь где-то в дальнем углу возился с книгами старенький ксендз. Пахло, как и в русских церквях, ладаном.
– Видите ли, Матвей… – начал Драгон.
– Знаю, знаю. Воевода, младший Шереметьев, так разошелся, что вам житья не стало, верно?
– О да, это совершенно верно! – с чувством сказал Бюстов.
– И я должен пойти к князю Борису, рассказать ему об этом, и попросить назначить меня воеводой на время его болезни, не так ли?
Все трое кивнули.
– Но пойти со мной никто из вас не хочет, поскольку, увидев рядом со мной вас, боярин может заподозрить немецкий заговор?
– Никто лучше вас и не смог бы изложить нашу к Вам просьбу, капитан! – душевно произнес Драгон.
– Отчего же? Я готов пойти! – решительно заявил вдруг Джонс.
Но тут все трое остальных дружно закачали головами: известно было, что боярин недолюбливал Джонса, как и покойного Кларка.
– Будь по-вашему, господа! Пойду. Но и вы хоть грамотку пришлите, челобитную от себя. Но знайте, что когда я на орду, или на польскую хоругвь соберусь идти – надеяться буду только на вас!
Офицеры радостно, хотя и не до конца понимая слов Матвея, закивали головами.
Глава 11
Матвей остановился в нескольких саженях от большой и добротной избы, в которой размещался воевода, и откуда, как, вероятно, из любого жилища, где хотя бы ненадолго останавливался боярин, пахло вкусной едой и брагой. Вместе с ним остановились и его спутники. Раздраженный пугливостью всех начальных людей, подговоривших его идти к Шереметьеву, Артемонов, скорее в шутку, предложил пойти с ним поручику Иноземцеву, который, к его удивлению, без колебаний согласился. Матвей усмехнулся, вспомнил рассказ о прошедших в бунтах, скитаниях и разбое детстве и юности поручика, и подумал, что эти испытания, возможно, и развили в Якове ту смелость, независимость и живость ума, которая и помогла ему пробиться в офицеры куда раньше многих дворянских детей. А может, было наоборот: именно эти качества не дали ему смириться с тиранией отчима, а потом прижиться холуем в дворянской усадьбе, и толкали Якова то в воровские притоны, то в неведомые и страшные для большинства немецкие полки. Повернуться эти черты, конечно, могли в разные стороны, примером чего был сбежавший с казаками Митрофан Наумов. Но в эту минуту Артемонов скорее грустил о том, что Митрошки сейчас нет с ним, нежели осуждал прапорщика. И он, и Яков казались Матвею листьями одного дерева, которые ветер разнес по разные стороны забора.
Но поручик был не единственным спутником Артемонова. Пуховецкий, как и обещал, прислал молодого казака, солидно представившегося Остапом, с на редкость цветисто написанной грамотой к Шереметьеву. Матвей не успел заметить, как казачок выхватил бумагу из-за широкого кушака и подал ему – так быстро тот все это проделал. Агей Кровков тоже направил с Артемоновым молодого драгунского прапорщика, как две капли воды похожего одновременно на Иноземцева, и на Остапа – трудно было понять, на кого больше. Немцы присылали пахнущую духами грамоту, написанную на редкость красивым почерком и чрезвычайно учтиво, хотя и не вполне естественными для русского языка выражениями.
Остановился Матвей оттого, что его охватило сильное волнение, которого он вовсе не ожидал перед походом к добродушному боярину. Артемонов еще раз повторил про себя все слова, которые он заготовил заранее и которые, как он думал, должны были показаться Борису Семеновичу убедительными. Хотя что, по правде говоря, могло показаться убедительным отцу, только что потерявшему одного сына, когда его потребуют причинить боль и второму? По большому счету, у боярина будет повод и основания попросту казнить или бросить в темницу Матвея за неповиновение и бунт в военное время. Будь на месте Шереметьева другой, более крутой нравом воевода, и не будь сейчас в крепости каждый боец на счету, можно было бы не сомневаться, что этим матвеево челобитье и закончится. Все трое, сопровождавших Артемонова, молча и терпеливо ждали его с удивительно понимающим выражением на лицах.
– Ладно, будет стоять-то… – буркнул, наконец, Матвей, и двинулся к крыльцу, которое с самым неприступным видом, охраняли несколько стрельцов. Он поклонился и громко сказал, что просит боярина и князя Бориса Семеновича оказать ему, солдатскому капитану Артемонову, честь, и принять его для доклада. Голова стрельцов, которого Матвей прекрасно знал, принялся исполнять положенное, и с недовольным и презрительным видом расспрашивать того о том, зачем он пришел, и нельзя ли просто передать грамоты, не беспокоя воеводу.
– Да пусти ты их, не морочь людей! – раздался из избы знакомый, хотя и сильно ослабевший голос боярина, – Холуи… – прибавил тот чуть потише.
Стрелецкий голова отошел в сторону, Матвей, поклонившись и перекрестившись на висевший над дверью образ, прошел в избу, а сопровождавшая его троица, не кланяясь и не крестясь, смело проследовала за ним мимо опешивших стрельцов.
Князь Борис Семенович сидел за столом на лавке, и был бодр на вид, хотя и сильно похудел – что, впрочем, случилось со всеми без исключения защитниками крепости, даже и совершенно здоровыми. Из окна на горбоносый, с высоким лбом профиль князя падал луч слабого осеннего солнца, пахло яблоками, пирогами, свечным воском и немного – немецкими лечебными снадобьями, которыми воевода, судя по всему, не брезговал. Борис Семенович довольно оглядел вошедших, и покровительственно улыбнулся им.
– Ну, здравствуй, Матвей Сергеевич! Каких орлов привел: с такими крепости не сдадим! Что у вас, грамоты? Подходите по одному, докладывайте.
Князь с важным видом принял грамоты и отложил их, не читая, в сторону, щедро отвесив похвалы каждому из служивых. К удивлению Матвея, боярин откуда-то знал про быстроту и сметку Остапа, фехтовальные успехи Иноземцева и способности к руководству стрельбой драгунского капитана, фамилия которого оказалась Солозницын.
– Ну что, молодцы, давно ли ели досыта последний раз, и хорошего вина выпивали? Думаю так, что давненько. А у меня из воеводского припаса кое-что еще есть, прямо как для вас берег. Пойдите-ка во двор, там вас напоят-накормят. Ладно, ладно, не благодарите – ступайте лучше быстрее, пока слуги все с голодухи не съели.
Выпроводив таким необидным способом Иноземцева, Черепаху и Чернопятова, князь обратился к Артемонову:
– Молодец, капитан. Хороших ребят привел. Но давай теперь о серьезном деле без детей потолкуем.
Воевода тяжело поднялся с места, и проковылял к окну, в котором стал внимательно что-то разглядывать, не оборачиваясь к Матвею. Напускное веселье и радушие слетело с князя, и стало видно, как ему нелегко: Борис Семенович, кряхтя, потирал больную ногу и, казалось, забыл на время про Артемонова.
– Ты садись, садись… – сказал он, наконец, повернувшись – Может быть, винца, Матвей Сергеич?
– Давай после, боярин, если захочешь еще меня вином поить.
– Да чего же ты такое страшное сказать мне хочешь? Уж не то ли… – князь усмехнулся и замолчал ненадолго. – Твоя правда: Сашка пока для воеводства зелен. Да и не готовили его…
Борис Семенович снова замолчал, на этот раз, отвернувшись к окну. Спина его слегка вздрагивала. Матвей понял, что воевода вспомнил сейчас про другого сына – того, которого готовили.
– Ну да что же теперь, – продолжил князь сухо и совершенно спокойно, снова повернувшись к Артемонову. – Раз для родовой чести от его воеводства убыток один, не быть ему пока воеводой.
Матвей, разумеется, не собирался перебивать князя, и хотел дождаться, какой же выход тот предложит, но боярин еще раз удивил Артемонова, полностью сменив предмет своих рассуждений.
– Вот ведь на эти немецкие полки взъелись. А чего в них, спрашивается, плохого? Где бы мы, Матвей, сейчас без них были? На бою-то они никак не хуже сотенных. А как боролись против них! Так бы против ляхов – дня бы Республика не устояла. Целый заговор на Москве-матушке устроили, да с дьяками приказными. Прянишниковы, Проестевы… Тьфу! Ну, боярское ли это дело?! Наше дело государевы указы выполнять, а не им противиться.
– Князь Борис, а эти вот самые… Прянишниковы да Проестевы… – похолодев, спросил Матвей.
– Стыдно и сказать: палки в колеса вставляли, как могли, рейтарскому и солдатскому набору. То приедут на Москву служивые – их Бог знает куда на жилье определят. В такую Тмутаракань, откуда и не выберешься. Без еды и без коней, вестимо. А если и дойдут те страдальцы до приказа – долго ли уездных дворянишек да сынчишек боярских заволочить? – разгорячившийся князь, сообразив, что эти уничижительные слова относятся и к Матвею, бросил на того извиняющийся взгляд. – Да…Не сразу это выяснилось, Матвей, какой-то из этих страдников исхитрился царю рассказать – Бог один знает, как он до него добрался, да не побоялся правду говорить. А то бы и по сей день не ведали…
– А кто же…