Стоит, пожалуй, не утомляя более читателя историческими подробностями, задать ему еще пару вопросов. Первый: когда состоялась первая русско-турецкая война? Многие вспомнят Азовские и Прутский походы Петра, ну а во времена его наследниц победы над турками праздновали иногда чаще, чем Новый год. Однако впервые прямое столкновение между расширявшейся на север Оттоманской Портой, еще достаточно могущественной для того, чтобы осаждать Вену, и Московским царством произошло именно после присоединения украинских земель, в 60-70 е годы XVII-го века. Началась эта война, по разным мнениям, то ли в 1672, то ли в 1677, а закончилась – в 1681 году, во время правления царя Федора Алексеевича, установлением границы между двумя государствами по Днепру. Вопрос второй: а когда в русской армии появились пехотные и кавалерийские полки западноевропейского образца? Читатель, возможно, уже чувствуя подвох, не торопится отвечать, что произошло это при Петре Великом, и он совершенно прав. Экспериментами с организацией полков иноземного строя занимался еще Борис Годунов, однако уже при первом Романове, Михаиле Федоровиче, в Смоленской войне приняли участие шесть солдатских и один рейтарский полк, общей численностью около 10 000 человек. Ну а при его сыне, формирование полков "немецкого" строя стало массовым, а на их вооружение и содержание в середине XVII-го века уходила значительная часть не слишком внушительной московской казны. Так что полякам и литовцам противостояли не только стрелецкие головы и воеводы дворянских сотен, но и сотни майоров, капитанов, ротмистров, капралов, сержантов… Многие из них не только служили в полках немецкого строя, но и были, собственно говоря, сами "немцами": основу офицерского корпуса рейтарских и, особенно, солдатских полков долгое время составляли служилые иноземцы, представители всех европейских народов.

Неправильно было бы говорить, что время первых Романовых всегда оставалось в забвении: во второй половине XIX-го века, по мере формирования образованного общества, безоглядное подражание западноевропейским обычаям стало сильнее, чем раньше, задевать национальное чувство русских, и появилась мода на допетровскую старину. Насколько сильна была эта мода, легко видеть, проходя по Красной площади, между зданиями Исторического музея и Городской Думы (Музея Ленина), или в Петербурге, прогуливаясь возле храма Спаса на Крови. Соловьев, Васнецов, Поленов, Врубель, Забелин, Верещагин, Мусоргский, А.К. Толстой – вот далеко не полный список крупных деятелей искусства и науки, всерьез увлекшихся тогда русской стариной. Существует известная фотография, на которой представители дома Романовых, празднуя трехсотлетие своей династии, позируют в боярских и княжеских нарядах XVII-го века. Кто знает, как развивалась бы эта тенденция, если бы вернувшийся триста лет спустя вихрь русской Смуты не поглотил эти усилия, вместе с державой Романовых, а сам неорусский стиль не переименовал бы в пренебрежительный "псевдорусский".

Однако царям, царевичам и боярам допетровской эпохи суждено было неожиданным образом воскреснуть через несколько десятилетий в виде образов советского кинематографа, благодаря чрезвычайной популярности в то время жанра фильма-сказки. "Морозко", "Варвара-краса", "Финист – ясный сокол" – у кого не связано с ними трогательных детских воспоминаний? И кто же не помнит их персонажей: царя, точнее говоря, царька со съехавшей набекрень короной и козлиной бородкой, царевича в сияющем яркими красками кафтане и с неизменным агрессивным макияжем, боярина – толстого, опухшего, тупого и злобного? Именно так представала перед советским зрителем вся та публика, которую, на счастье страны, смёл на свалку истории Петр Великий своими реформами. Отвлеченный вопрос о том, как под управлением подобных личностей можно было победить Польшу и Турцию на западе, "сыграть вничью" с мощнейшей военной державой Швецией (не имея еще флота), а на востоке дойти до Якутии и китайских границ – этим вопросом создатели замечательных (безо всякой иронии) фильмов не задавались, однако ошибались они не только по сути, но и по форме. Русский царь не мог появиться перед подданными без сопровождения многих десятков человек: стряпчих, стольников, стремянных стрельцов, наконец, родовитых бояр. Он также не мог выйти на публику, не являя собравшимся всего блеска своего величия, а весить этот блеск, в виде нескольких, одетых один на другой, вышитых кафтанов и россыпи драгоценностей, мог не один десяток килограмм, так что монарх зачастую был способен передвигаться, лишь поддерживаемый с двух сторон под руки. Восхищаться ли подобной, в значительной мере восточной, восходящей к византийским басилевсам и ордынским ханам, роскошью – вопрос отдельный, и связанный с эстетическими предпочтениями. Однако появление московского царя в том убогом и жалком виде, в котором изображает его позднесоветский кинематограф, было совершенно исключено. Что же касается румян и белил, то ими, действительно, по отзывам всех современников, злоупотребляли московские женщины знатного круга, но никак не мужчины. Следует, впрочем, признать, что кафтаны тогдашней знати показались бы, на современный вкус, слегка экстравагантными. Бояре и дворяне Московского царства, возможно, и были, особенно в зрелом возрасте, тяжеловаты, но не стоит забывать о том, что на них лежала и тяжелая обязанность в любой момент пожертвовать своими собственными жизнью и достоинством ради интересов своего рода, и обязанность эту они соблюдали, предпочитая царскую опалу "порухе" семейной чести.

Автор данной книги, хотя и увлекался всегда историей – по собственной воле и профессиональной необходимости – был, до поры до времени, полностью во власти образа царька из фильма "Морозко", или с упаковки пельменей, а укрепиться этому образу в сознании помогало полное отсутствие там мало-мальски серьезных знаний об эпохе первых Романовых. Всем ведь известно, что Михаила Федоровича избрали на царство благодаря его малолетству и невыдающимся умственным способностям, а вовсе не из-за знатности представляемой им семьи и родства с последними Рюриковичами. А после правил его сын, которого, очевидно, по его полнейшей, очевидной всем никчемности, прозвали Тишайшим. Поскольку тихоням нередко везет, именно при этом малопримечательном правителе случилось на Украине восстание Хмельницкого, и великий гетман сделал Алексею тот подарок, благодаря которому только и могло запомниться его скучное, пропахшее квасом и мочеными яблоками царствование: "Алексей Михайлович Тишайшим был, а Украину к России присоединил".

Поэтому однажды, я уже не помню, когда и по какому случаю, меня поразил удар молнии: выяснилось, что в середине XVII-го века русские войска брали Вильно (я был так впечатлен, что перепутал тогда Вильнюс с Варшавой, и долго убеждал знакомых, что московиты захватили именно последнюю – ошибка, но такие планы, на волне успехов, у царя Алексея действительно были) и осаждали Ригу, а Великий князь Московский самым серьезным образом претендовал на польский престол. Что за чушь? Разве не были способны на такое только полки Петра и Екатерины, наряженные в европейские камзолы и напудренные парики? Я лихорадочно начал искать, чтобы почитать о той, поистине, незнаменитой войне, и, на мою удачу, мне попался прекрасный труд А.В. Малова "Русско-польская война", который и открыл мне двери в удивительный, скрытый от большинства глаз мир XVII-го столетия. Потом было еще множество "открытий", было и многолетнее, иногда тяжелое, но всегда бесценное погружение в труды классиков и современников – как наших, так и Тишайшего – писавших о тех временах. Из нагромождения фактов, стала появляться постепенно и фигура самого царя Алексея, прекрасно описанная в книге И.Л. Андреева, который оказался настолько тихим, что провоевал только две трети своего тридцатилетнего правления, а подавлять ему пришлось всего лишь с полдюжины бунтов (не считая казачьих) и одну крестьянскую войну. "Дорогой Леонид Ильич" своего времени по молодости развлекался травлей медведей с рогатиной и лично возглавил три похода на Речь Посполитую, хотя и не водил, подобно младшему сыну, сам в бой своих солдат. Этот захолустный царек говорил на нескольких языках и тщательно следил за всеми европейскими новшествами военного дела, проявляя свойственную всем Романовым любовь к армии. Известный европейский учебник пехотной службы был издан в Москве тиражом около тысячи экземпляров, которые, справедливости ради, в основном остались не распроданы. Неизвестно, насколько выдающимся полководцем мог бы стать Алексей Михайлович, если бы большую часть времени и сил у него не отнимали дела церковные: восстановление чистоты веры, исправление богослужебных книг и, наконец, достойная более сильного, нежели мое, пера тяжба с патриархом Никоном.

Заключить это послесловие необходимо перечислением всех научных и популярных трудов, легших в основу этой книги. Началось мое знакомство с эпохой царя Алексея с уже упомянутых "Русско-польской войны" А.В. Малова и "Алексея Михайловича Тишайшего" И.Л. Андреева, которые можно еще раз настойчиво порекомендовать всем заинтересованным читателям, а затем последовали пять томов, с 9-го по 13-й, "Истории России с древнейших времен" С.М. Соловьева, и «Домашняя жизнь русских царей» И.Е. Забелина. На труде Соловьева основан, так или иначе, почти весь сюжет романа в его исторической части, а также речи царя, бояр и патриарха, послов и самозванца, произносимые ими в официальной обстановке, письма царя, купеческие челобитные и воеводские отписки – места, заимствованные из исторических текстов, выделены кавычками. Ну, а сцены кремлевского быта и царских выходов, архитектура и планиграфия допетровской Москвы – разумеется, воспроизводятся по книге Забелина. Но в ней же, кроме того, приводится и множество уникальных текстов челобитных, подававшихся царю дворянами и людьми разных чинов, описываются учебники и забавы того времени, в том числе и популярнейшая медвежья потеха. Часть писем царя Алексея, вместе с "Уложением (Урядником) сокольничего пути", впервые были опубликованы в виде отдельного издания в 1856 г. под редакцией П.И. Бартенева ("Собрание писем Царя Алексея Михайловича…"), а в "Истории России с древнейших времен", как и в последующие годы, к ним прибавилось еще несколько важных эпистолярных произведений Тишайшего. Военная история XVII-го века оставалась довольно слабо изученной вплоть до последних десятилетий, когда появились замечательные работы ряда исследователей, посвященные развенчанию "петровской легенды" и возвращению из исторического небытия той армии, которая, хотя и носила кафтаны и бороды, но успешно зачастую била и поляков, и турок, и шведов. В данной книге были, в первую очередь, использованы монографии А.В. Малова "Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. 1656 – 1671 гг." и О.А. Курбатова "Военные реформы в России второй половины XVII века. Конница" (и некоторые другие статьи этих же авторов), содержащие, помимо собственно описания войск Московского царства, массу ценной общеисторической информации. Основным источником сведений о природе Запорожья, быте, нравах и законах тамошнего казачества, стала "История запорожских казаков" Д.И. Яворницкого. Из этого же труда удалось узнать многое о жизни и традициях тюркских народов Причерноморья: крымских татар и ряда племен, объединяемых под названием ногайцев. Об этих народах, однако, куда подробнее написал И. Тунманн ("Крымское ханство"), книга которого особенно ценна тем, что сведения для нее собирались еще до окончательного присоединения полуострова к Российской империи, в 70-х гг. XVIII-го столетия. Поверхностная, по необходимости, информация о военной и гражданской жизни Речи Посполитой черпалась понемногу из всех перечисленных выше источников, однако бессмысленно было бы отрицать первостепенное влияние гения Г. Сенкевича на сложившиеся у автора, как и, вероятно, у большинства читателей, представления о польском и литовском дворянстве той эпохи.

Отдельно необходимо упомянуть свидетельства современников о жизни Московии при первых Романовых, поскольку на них именно и строятся, в значительной мере, позднейшие исторические исследования. Особняком, по своей подробности и обилию иллюстраций, стоит книга А. Олеария "Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно", а кроме нее автор черпал сведения из трудов А. Мейерберга, придворного врача Алексея Михайловича С. Коллинса и Я. Рёйтенфельса, из которых последний, на взгляд автора, выделяется своей объективностью и доброжелательностью в отношении жителей Московского царства. Но не иностранцами едиными! Чрезвычайно важными источниками об устройстве общества и быте описываемой эпохи являются "Домострой", вряд ли устаревший спустя столетие после своего написания, и Соборное уложение, хотя его чтение для неподготовленного человека может стать настоящим испытанием. А закончить этот перечень можно и нужно блестящим сочинением Г.К. Котошихина "О России в царствование Алексея Михайловича" – им, еще не родившаяся в то время российская историческая наука, может по праву гордиться. Историки знают, что если какие-то источники расходятся со сведениями, приводимыми Котошихиным, то верить стоит именно подьячему. Ну а жизнь и смерть Григория Карповича – готовый сюжет для приключенческого романа, который, хочется верить, кто-нибудь когда-нибудь обязательно напишет.