Послесловие

История нашей страны, точнее говоря, наши знания о ней, очень напоминают освещенное редкими фонарями ночное загородное шоссе, где островки света сменяются долгими полосами полной темноты, но лишь с одной разницей: фонари расставлены не через равные промежутки, а причудливо рассеяны согласно чьей-то воле, или просто случайности. Времена основания нашего государства и Крещения Руси известны, насколько это возможно при вопиющей скудности исторических источников позапрошлого тысячелетия, неплохо, однако затем, до самого Батыева нашествия, лежит полоса тьмы. Известны имена Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха, но мало чего – помимо их имен. Вторжение монголов на Русь и в Восточную Европу проливает немного света на жизнь наших предков XIII-го века, уже далеко отстоящего от времен Мономаха и Ярослава. Невольно вспоминается пословица "не было бы счастья, да несчастье помогло" – как ни грустно об этом думать, но выходит, что если бы древнерусское государство не было разгромлено монголами, то мы бы об этом самом государстве знали и того меньше, чем знаем сейчас. Но и эта вспышка света гаснет, и гаснет надолго, до самых времен Дмитрия Донского, про которые мы также знаем избирательно то, например, какую роль сыграл засадный полк Боброка-Волынского в Куликовской битве, но гораздо меньше – о битве на Воже, о сожжении Москвы Тохтамышем и, наконец, о том, с кем, собственно говоря, сражался князь на юге современной Тульской области. Следующие же полтора столетия, определяющие для становления государственности Северо-восточной Руси, пребывают, в общественном сознании, в полном мраке – это, пожалуй, наиболее незаслуженно забытый период нашей истории, если рассматривать соотношение важности событий и степень интереса к ним широкой публики. Вторая половина 16-го столетия освещена огромной и мрачной, и оттого особенно притягательной, фигурой великого князя Ивана IV – затмевающей даже его деда, которого, как известно, и называли современники Иваном Великим, а также и Грозным. Времена Смуты привлекают нас, прежде всего, благодаря гению Пушкина, тогда как само это десятилетие, вместившее в себя событий на целый, далеко не скучный, век, известны большинству людей очень плохо, да и иначе и быть не может в силу их сумбурности и запутанности – на то ведь и Смута. Любителям мантры об "извечном рабстве русских", возможно, оказался бы интересен тот факт, что в течение 15 лет рубежа XVI-го и XVII-го веков в Московском государстве четырежды происходили выборы царя, и этой чести удостоились не только Борис Годунов и Михаил Романов, но также князь Василий Шуйский и польский королевич Владислав. Общественность, в свое время, с большой иронией встретила объявление 4-го ноября, дня предполагаемого изгнания поляков из Москвы, Днем национального единства – и зря, поскольку так близко к краю гибели Русское государство, возможно, не стояло даже во времена Монгольского завоевания. Как говорится, есть, что праздновать. Но вот, закончилась Смута, и… наступили времена Петра Великого. Именно так выглядит этот период истории, если судить по тематике посвященных XVII-му веку художественных и публицистических произведений. Что же было между этими событиями? Вроде бы, присоединили Украину, а кроме того… Стрелецкий бунт? Нет, и тот случился уже при Петре, точнее, при Софье. Одним словом, семьдесят лет невнятного безвременья. К счастью, они сменяются эпохой преобразований, также овеянной мифами, но, во всяком случае, известной и притягивающей внимание. Восемнадцатый и девятнадцатый века, предоставляющие историкам больше документов, чем те способны обработать, напоминают все то же ночное шоссе, но такое, где фонари расставлены чаще, а темнота между ними становится от этого только гуще. Можно ли, к примеру, сопоставить интерес к петровской эпохе со временами правления его жены, племянницы и дочери? Да и блистательный век Екатерины известен, в основном, по скабрезным анекдотам. Отчего так сложилось, и от чего дорога российской истории не освещена равномерным дневным светом? Думается, что рассуждения о причинах этого далеко выходят за пределы послесловия исторического романа, и все же, как не вспомнить эту фразу? "История – верная служанка политики". Не каждый, однако, политик дорастет до того, чтобы умело руководить этой служанкой.

Итак, XVII-й век, между Смутой и Петром. Современники, по какой-то, не до конца нам ясной причине, называли эти времена "Бунташным веком". Образованный человек на вопрос о том, "когда закончилось Смутное время?", уверенно ответит, что завершилось оно в 1613 году с избранием на царство отрока Михаила Романова, но мало кто вспомнит, что пять лет спустя законно избранный правитель Московского царства, польский король и великий князь литовский Владислав IV-й Ваза, пришел на Русь для того, чтобы забрать полагающийся ему по праву трон – и дошел вновь до самой Белокаменной, однако не смог преодолеть лежавшие наполовину в руинах стены города. Прошло менее 20 лет, действительно, бедноватых событиями на фоне предыдущих двух десятилетий, и едва поднявшаяся из пепла Московия попыталась вернуть себе потерянное в Смуту, но потерпела поражение, известное под именем Смоленской войны. Затем, после смерти отца, кроткого отрока Михаила, пришел к власти царь, вошедший в историю под прозвищем "Тишайшего". Известны ли были нашим предкам ирония и сарказм? Несомненно, иначе никто бы не назвал ни этого царя, ни его время – тишайшим. Прошло три года после коронации Алексея Михайловича, и страну стали сотрясать бунты, самый известный из которых, случившийся в столице, вошел в историю под названием Соляного. По извечной иронии, бунт этот вызвала остроумнейшая, опережавшая свое время налоговая реформа, которой, как и всем стоящим изобретениям, предстояло полежать свое время под сукном. Одновременно с этим, в бывших вольных городах Пскове и Новгороде случились масштабные восстания, которые напомнили властям о том, что терпением народа можно пользоваться, но вовсе не стоит злоупотреблять. В охваченной бунтом Москве объединились две силы, столь же близкие, как масло с водой: провинциальное дворянство сошлось с купечеством и высшим слоем горожан в своих требованиях, и требования эти были услышаны: был созван Земский собор, на котором представители всех слоев общества (забитого и рабского?) создали подробный свод законов – Соборное уложение – действовавшее, в той или иной степени, почти 200 лет. Казалось, истерзанной бунтами и иноземными нашествиями стране предстояло и дальше зализывать раны, но всего через шесть лет после московского восстания началась война с непобедимой до сих пор Речью Посполитой, от которой раньше русским приходилось лишь с трудом отбиваться – и война неожиданно успешная. Кто сейчас знает о том, что древняя литовская столица Вильна была захвачена на второй год Русско-польской войны, и что почти вся современная Белоруссия, часть Латвии и Литвы за считанные месяцы оказались под властью разошедшихся московитов? Разве не был на такое способен только великий Петр, и только благодаря рубке бород и дружбе с голландцами? Удачно начавшаяся война продолжалась тринадцать лет, и вытянула из страны все соки: ее результатами стал и Медный бунт, последствие того, что сегодня назвали бы "бесконтрольным наращиванием денежной массы", и тяжелейшая крестьянская война под предводительством Степана Разина, у которой, в отличие от Пугачевского восстания, увы, не нашлось своего Пушкина. Но были и другие результаты: возвращение утраченных в Смуту смоленских и черниговских земель, присоединение Киева и левобережной Украины, очевидное военное поражение старинного недруга – Речи Посполитой. Завоевания могли быть куда серьезнее: в отличие от своего сына Петра, с гордостью водрузившего русский флаг на кусочке заболоченной речной поймы, Алексей Михайлович всерьез рассчитывал на взятие Риги и других богатых балтийских городов-портов. Не случилось, или, как говорили тогда – не попустил Господь. Сказалась неверная оценка ситуации – особенно преждевременное списание со счетов казавшегося полностью разгромленным польско-литовского государства – и недоработки дипломатии. Но главным, вероятно, было все же то, что для противостояния такого масштаба у бедноватого и малолюдного Московского царства попросту не хватило сил. Ведь в определенные, и весьма долгие, периоды войны московитам приходилось сражаться одновременно со Швецией, Речью Посполитой (то есть и Польшей, и Литвой, о чем не следует забывать), Крымским ханством и стоявшей за его спиной блистательной Портой – то есть сразу со всеми могущественными государствами Восточной Европы того времени. Был и еще один противник, неожиданный, но от этого лишь более опасный.

Разглядывая прекрасные мозаики на станции метро "Киевская", или отделанные с восточной роскошью павильоны ВДНХ, любой образованный человек вспоминает о том, что в 1654 году суровый гетман Богдан-Зиновий Хмельницкий преподнес освобожденную им от поляков Украину в дар тишайшему царю, а тот, со скромной улыбкой, этот подарок принял. Менее известно, что сомнения по поводу принятия "черкас" в подданство продолжались много лет, а причастные к этому решению стороны – царь, патриарх, боярская Дума, и даже последний в истории нашей страны Земский собор – всячески старались, говоря современным языком, спихнуть друг на друга ответственность. И для этого были все основания. Одной из причин был страх войны с Речью Посполитой, плачевное состояние которой еще не было так очевидно, а другой – хорошо известный московитам нрав казацкой старшины. Кодекс чести запорожского лыцаря вовсе не предполагал беззаветной верности в служении тому или иному государю, напротив – войсковые вольности должны были сохраняться любой ценой, для чего были допустимы любые временные союзы, даже с крымцами или турками. Вполне возможно, что сам Хмельницкий, который в свои последние годы задумывался об установлении на Украине централизованной власти по образцу соседних государств, и даже постарался передать свою булаву сыну Юрию, всерьез относился к подданству Москве: до конца его жизни казаки, и правда, оставались верными союзниками русского царя. Но после смерти великого гетмана все вернулось на круги своя, и тут-то у Москвы появился тот самый неожиданный новый противник. Все наследники Хмельницкого, а их сменилось за время Русско-польской войны около полудюжины, клянясь в верности Алексею Михайловичу, но лишь для того, чтобы через пару-тройку лет предать царя, и либо прямо встать на сторону противника, либо начать вести свою игру. Непосредственно сменивший Богдана-Зиновия Иван Выговский к моменту Конотопской битвы, где он совместно с татарами и поляками противостоял русскому войску, успел провести два штурма Киева, отбитых московским гарнизоном. А родной сын Хмельницкого Юрий (впоследствии принявший в Турции титул "Князя Сарматского") отличился тем, что перешел на сторону врага непосредственно на поле боя под Чудновом, придя туда еще в качестве союзника Москвы и верных ей казаков. Так что увековеченный поэтом поступок Мазепы вовсе не был исключением – исключением являлся лишь на удивление долгий период верности Ивана Степановича русскому царю. Изнурительную борьбу со своими подданными-казаками Московскому царству пришлось вести и после подписания Вечного мира с Речью Посполитой: одновременно с подавлением разинского восстания, царь должен был отправить войска и на Украину против взбунтовавшейся в очередной раз старшины. Знали бы получше эту печальную и поучительную историю современные искатели исторической правды и объединители братских народов – возможно, меньше было бы бессмысленных иллюзий, расплачиваться за которые приходится вполне реальной большой кровью.