Трапеза поляков, и правда, была скромной: на столе в плохо освещенной несколькими свечками комнате стояла пара блюд с солениями и еще пара – с нарезанным вареным мясом. Зато столового вина было в изобилии: оно стояло и на столе в дорогих кувшинах немецкой работы, и рядом со столом на поставцах, и возле стен в бочонках – словом, запаслись им хозяева к приходу гостей основательно. Московиты дружно переглянулись с одной мыслью: не хотят ли их перепоить. Впрочем, собравшиеся за столом шляхтичи смотрели на них с такой доброжелательностью, почти любовно, что все плохие мысли сами собой уходили прочь. Это были не очень богатые дворяне близлежащих поветов: суровые, обожженные и потрепанные войной. Среди них не было сенаторов, полковников или больших вельмож, и все же именно от них зависело, станет ли местная шляхта союзниками Москвы, или же объявит ей скрытую и почти незаметную, но все же грозящую истощением войну.

– Плохие мы были бы хозяева, паны-рада, – начал все тот же высокий хромоногий шляхтич, по-русски, но с очень странным выговором, бытовавшим, видимо, в одной Литве, – Если бы стали утомлять гостей своим пустословием, а сами лишили бы себя радости насладиться плодами их красноречия. Князь, Ваша светлость! Порадуйте же нас! Или, возможно, кто-то из ваших достопочтенных спутников захочет говорить первым?

Глава московитов встал, вежливо поклонился по очереди каждому из шляхтичей, прошелся немного по полутемной зале, а затем, вернувшись к столу, картинно развернулся вполоборота, окинул собравшихся взглядом, и начал. Говорил князь негромко, но его глубокий и низкий голос легко разносился по всему большому покою:

"– Великое княжество Московское и королевство Польское, как и вся Республика, подобно двум кедрам ливанским от одного корня, создала десница Господа от единой крови славянской и от единого языка славянского народа. Не об этом ли говорят греки и латиняне, и не об том ли нам главным свидетелем есть сам язык обеим странам, как единому народу, общий и непременный? Не про наши ли народы сказано самим Святым Духом: "Коль красно еже жити братии вкупе!". С тех пор погасла звезда смутного разрыва, кровопролития и междоусобной брани, когда блаженной памяти великий государь Михаил Федорович закрепил союз вечного братства с великим государем, польским королем. Тогда и наступило и сияло долго незаходящее солнце вечного мира, дружбы и любви братской!"

Московит говорил долго и красиво, но усыпляюще равномерно и не высказывая ничего, за что могла бы зацепиться мысль, и что выдало бы его собственные взгляды. Московское посольство прибыло для того, чтобы договориться хотя бы с частью местных шляхтичей о смене подданства, и все собравшиеся это знали, однако речь князя ни приближала никого из поляков к ответам на занимавшие их, главным образом, вопросы. Они сидели, вежливо и внимательно слушая, но все более видимо скучая. Наконец, один из них, пожилой и седой вельможа, уловив паузу в речи князя, вскочил, и горячо произнес:

– Твоя светлость! Позволь мне от всех нас, да и от всей литовской шляхты, поблагодарить тебя за твои добрые слова и твое красноречие. Ей Богу, не на каждом сейме услышишь такую красивую речь! Но вот о чем хотел я сказать, панове. Конечно, говорим мы по-славянски, а холопы наши в большинстве и вовсе по-русски, но стоит ли забывать то гордое сарматское племя, которое принесло на далекий север римский дух свободы, и от которого все мы, в конце концов, происходим? Разве и московские государи не выводят свой род от Константина Великого? Я так скажу: пусть сгорят и разрушаться все мои поместья, пусть их все разграбят казаки, пусть и сам я сгину, но лишь бы златые вольности моего сословия были сохранены и неизменны!

Шляхтич так долго и горячо рассуждал о золотых вольностях и привилегиях шляхты, что глава поляков, высокий хромоногий шляхтич, решил, в конце концов, унять этот вулкан красноречия, и потихоньку сказал оратору:

– Помилуй, пан Михал, ты, в отличие от всех нас, так много вольностей видел от Радзивиллов, что нам и не понять твоего свободолюбия!

Литвины дружно рассмеялись, а высокий шляхтич, вполголоса, шепнул по-польски соседу: "Черт его возьми, старого болтуна! Как будто, мы здесь не потому, что сильно в последнее время устали от вольностей".

– Вам не стоит и думать об этом! – почти испуганно воскликнул глава московского посольства, – Ведь царский указ прямо говорит о сохранении всех прав шляхты.

– Ну кто же станет своих союзников и подданных, да еще и во время войны, ущемлять в их правах? – вмешался в разговор московит с длинным носом, – Я вам, паны-рада, и больше скажу: какие-то вольности и московские дворяне не прочь перенять, коль скоро они царскому величеству не вредны.

Глава посольства выразительно посмотрел на говорящего, но того было уже не остановить, хотя предмет разговора он немедленно сменил, оставив шляхтичам недоуменно переглядываться между собой. Говорил дворянин быстро, даже торопливо, словно боясь, что его вот-вот прервут.

– Но ведь подумайте, панове, сколько мы теряем, и Москва, и Республика, от постоянных свар, и сколь много могли бы приобрести от мирного сожительства? Разве у нас не одни враги? Разве не сжимают и вас, и нас, с юга татары и турки, а с севера – свейские немцы? Разве мы, при всех наших рознях, не ближе друг к другу, чем бусурманам и немцам? И если мы, спиной друг к другу прижавшись, вместо того, чтобы в спину друг другу беспрестанно бить, вместе на этих врагов обрушимся – разве враги наши устоят? Разгромим татар – и южные рубежи расцветут, и царской, и королевской державы, и торговые пути безопасны станут. Выкинем шведов обратно за Балтику, всей торговлей овладеем – кто богаче наших государств будет, неужели и вам, и нам не хватит? И даже если Корона нам пока казачьих дел простить не может, то с Великим-то Княжеством чего нам, московитам, делить? Неужто вам варшавские магнаты и сенаторы так дороги, чтобы насмерть за них против московского государя стоять? Разве и сами вы многие не от русского корня происходите, хотя и сменили веру?

Поляки хмурились, поскольку знали, что московский царь уже объявил себя государем Белой Руси, то есть того, что для них было Литовским Великим княжеством, и что это может означать для здешней шляхты, было далеко еще не так ясно. Собравшимся было хорошо известно, как пришлось бежать шляхтичам из захваченных недавно смоленской и северской земель, и о том, что далеко не все из них успели скрыться.

– Да, балтийскую торговлю у шведов забрать – это дело святое, почти крестовый поход, – ответил, наконец, один из литвинов. – Совсем ведь житья от них не стало. Даже и наши поморские города – не всегда поймешь, наши ли они еще, или уже шведские. Зло берет! И такая ведь бедная и малолюдная страна, это Шведское королевство, еретики к тому же, а покоя никому от нее нет. Я вам, милостивые государи, скажу честно, ничего не тая: разбить в конец Республику – это значит для вас один на один со шведами остаться, а в этой схватке я на Москву не поставлю. А вот вместе мы этих гиперборейцев…

Остальные шляхтичи довольно ехидно между собой переглядывались, поскольку известно было, что пан Мирослав потому так вооружается против шведского засилья, что имеет изрядную морскую торговлю не только в Щецине и Гданьске, но и в Риге. А главное, речь по-прежнему не заходило о том, что волновало их более всего.

– Помилуй, пан Мирослав! – заговорил еще один шляхтич, – Ну о торговле ли сейчас думать? Чем торговать, когда маетности наши вконец разорены? А ведь война только началась.

Услышав это, богато одетый дворянин с водянистыми глазами как будто весь просиял, и немедленно вмешался в разговор.

– Паны-рада! У всех у нас, у царских воевод, строжайший есть наказ великого государя обходиться со всеми шляхетскими поместьями бережно: не разорять, а припасы покупать только самой лучшей ценой. Но… Не все ведь просто, война любого запутает. Как же объяснить войску, что не нужно грабить того или иного поместья, если его хозяин в это самое время с ними же и воюет?

Шляхтичи, хотя, возможно, и желали бы от этого удержаться, довольно переглянулись.

– Милостивые государи! – продолжал вельможа, – В том, что вам про сохранность ваших поместий и думать не стоит, я вам даю сейчас, кроме того, слово свое и государево. А слово князей Дол… Говорю вам: оставьте эти заботы, панове! Пан Михал! Знаю, что у тебя пара деревень под Троками – но там ведь князь Прозоровский стоит, мой старый друг. Сегодня же пошлю к нему, чтобы и думать не смели те села трогать. Пан Мирослав! А у тебя ведь под Островцом поместья? А там же у нас кто… Да Федька Хворостинин! Этот и сам не тронет. Пан Казимир…

– Под Вилкомиром деревенька, Ваша светлость. Но Вы уж не утруждайте себя – давно сожжена и разграблена, – поднялся с трудом и сказал с почтительным поклоном высокий шляхтич.

– Под Вилкомиром! Сожжена! – сокрушенно закачал головой князь, – Ну, я Плещееву так этого не оставлю, да и фон Блоку тоже, немчуре… Но знайте и вот что, паны-рада. Если кто-то из вас что-то и потеряет сейчас, но будет государю царю и великому князю служить верно, то не только воздастся ему за его потери, но троекратно против того он получит, вознагражден будет так, как и сам не ведает. Сейчас на Украине целые волости пустые лежат. Старые паны оттуда съехали, а новые… Ну, кому же те земли отдавать, как не выходцам из Великого Княжества? Вы и с казаками дело иметь привычные, и той злобы, что против коронных шляхтичей, у них против вас нет. Нашим-то дворянам и Смоленщины с Северщиной за глаза, да и с казаками они, что кошки с собаками. Так что…

Князь весь колчан выпустил точно в цель. Молчаливые до сих пор шляхтичи, выдававшие свое настроение только взглядами и вздохами, неимоверно оживились. Пан Михал нетерпеливо выяснял у князя, можно ли будет, наконец, укоротить его соседа, магната Влилильповского, который год за годом обдирал небогатые владения пана Михала, как липку. Пан Мирослав настаивал, что покосы на севере за рекой Лошей так же относятся к его владениям, как и все по южную сторону речки. Все шляхтичи вместе осаждали московского вельможу с вопросами о том, где именно на Украине можно будет получить поместья, какого размера, и с мужиками или нет. Князь, неторопливо и с тонкой, доброжелательной улыбкой объяснял каждому то, что тот хотел узнать. В это время молодой монах поднялся со своего места, и принялся с недовольным видом прохаживаться по зале. В конце концов, он остановился, и сказал негромко:

– О поместьях своих, милостивые государи, не беспокойтесь: поговаривают, что у царя московского на богадельни уходит больше денег, чем нужно для помощи разоренной шляхте. Задумываться, панове, следует о главном, и если в главном поступать верно, то дела мелкие и сами устроятся, – было удивительно, как все московские послы тут же смолкли и стихли, услышав негромкую речь монаха. Высокий хромой шляхтич почесал бороду и подумал о том, что на Москве, пожалуй, духовных лиц почитают побольше, чем в Республике.

– Мне, как лицу духовному, – продолжал иерей, – хорошо известно, что московский царь праведен, заветы апостольские и святых отец исполняет верно. А разве праведный человек станет другим в вере помехи чинить? Разве возжелает он то, что принадлежит ближним его? Тем более, что поместий у него и самого, благодаря Богу, достаточно. Да и хлебом насущным Господь его, праведного государя, подданных не обделит.

Как думаете, – обратился монах как раз к высокому шляхтичу, который, как показалось, вероятно, иноку, мог лучше всего понять его слова, – Не пора ли двум царствам объединиться под его властью?

Тот искренне рассмеялся, потом, сбившись, поклонился, и почтительно сказал:

– Ваше святейшество, пожалуй, лет через сто…