"– Воины Христовы! Упование крепкое и несомненное имейте в уме своем на Господа Бога и Творца нашего, и общую заступницу, Пресвятую Богородицу, призывайте на помощь. Государевы дела делайте с усердием, а во всем том Господь утвердит вас и поможет вам на всякое доброе дело, и возвратит вас здравых со всякой победой и одолением".

Голос патриарха был очень низкий и очень громкий, но чувствовалось, что Никон, до поры до времени, сдерживает его мощь.

"– Идите же радостно и дерзостно за святые Божии церкви, за благочестивого государя и за всех православных христиан, и исполняйте государево повеление безо всякого преткновения. Если же убоитесь и не станете радеть о государевом деле, то восприимите Ананиин и Сапфирин суд".

"Помните, что сказано!" – здесь голос Никона обрел громовую силу, – "Семьдесят учеников возвратились с радостью и говорили: Господи! И бесы повинуются нам о имени Твоём. Он же сказал им: Я видел сатану, упавшего с неба, как молния. Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов, и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам!".

Войско не только зашумело, но со всех сторон раздались громкие воинственные крики и даже выстрелы, что никак уже не соответствовало придворному благочинию, но на это теперь никто не обращал внимания. Никон отдал едва держащемуся на ногах Шереметьеву грамоту, а тот вновь начал кланяться, но патриарх сильным движением выпрямил его, и начал благословлять находившихся поблизости дворян, обступивших его со всех сторон. В это время царь, которому стряпчие поднесли большую чашу с вином, выпил его сам, и начал угощать чарками бояр и воевод, начиная с самых родовитых. Те, приняв вино, целовали царскую руку.

Великие государи не могли угостить и благословить все огромное войско, и полки, один за другим потянулись к воротам, около которых стояли на покрытых красной материей рундуках стольники и стряпчие, угощавшие служивых красным и белым медом, а с другой стороны – священники и дьяконы, которые кропили проходящих святой водой. Ротмистр Артемонов с удовольствием выпил и один, и другой ковш холодного меда, и, морщась от брызг святой воды, хотел уже въехать в ворота, когда началось что-то странное: сам святейший патриарх, вдруг, наклонившись к Матвею, прижал его голову к себе и начал ровным голосом твердить Артемонову на ухо:

– Жалуй всегда мордву да чухонцев, всякую мордву жалуй, да чухонцев! Мордву, мордву, да чухонцев, чухонцев, да мордву…

***

Архипастырь повторял это однообразно до тех пор, пока Матвей не проснулся, и не увидел, что его теребит за плечо солдат-чухонец Друвис, один из бывших полоняников князя Шереметьева. Тот, с озабоченным видом, на ломанном русском языке призывал Артемонова проснуться, и показывал все время рукой на башню. "Неужели, и правда, есть там что-то. Бог Троицу любит, схожу с ним". Матвей и чухонец начали карабкаться вверх по склону, который с последнего посещения Артемонова стал еще более скользким и грязным, а добравшись до башни обнаружили, что ее еще сильнее затопило изнутри водой. С трудом пробравшись среди обгоревших бревен и развалов камней, они подошли к обычной с виду стене, разве что не такой закопченной и разбитой, как другие. На вопросительный взгляд Матвея, Друвис ответил тем, что вцепился в промежуток между камнями, и стал дергать камень на себя. Завершились эти, бессмысленные, на первый взгляд, усилия тем, что сразу несколько камней подались к нему, и оказалось, что искусно обрезанные валуны были облицовкой двери, ведшей куда-то вглубь толстенной крепостной стены. За дверью располагалась очень маленькая и темная каморка, и пока глаза Матвея не привыкли, он решительно ничего не мог разглядеть. Но затем он увидел несколько медных труб, толщиной с кулак или меньше, уходивших куда-то в стену. Друвис прижал одну из труб себе к глазу, словно предлагая Артемонову сделать то же самое, но Матвей и сам знал, как обращаться с подобными штуковинами. В каждой из труб, как на ладони, можно было видеть, что твориться неподалеку от крепости, в полусотне, а иногда и в ста саженях. Кроме того, то здесь, то там, отблескивали незаметно развешанные на деревьях зеркала, расположенные так удачно, что у осаждающих оставалось мало возможности хоть что-то утаить от защитников крепости. Артемонов с полчаса, время от времени вздыхая и восторженно ругаясь, изучал каждую из подзорных труб, в то время как Друвис звал его наружу. Когда Матвей, нехотя, вышел вслед за неугомонным чухонцем, тот стал тыкать пальцем во все остальные башни, показывая, что и они оборудованы такими же хитрыми устройствами. Артемонов, не говоря ни слова, крепко прижал к себе чухонца и расцеловал его, а затем скрылся снова внутри башни, и так долго оттуда не появлялся, что Друвис, махнув рукой, ушел прочь, негромко ругаясь себе под нос.

Прошло время, и из развалин появился перепачканный, промокший, но страшно довольный Артемонов, который и сам не заметил, как преодолел глинистый склон и начал подниматься вверх по напоминавшей овраг дорожке. Навстречу ему, с озабоченным видом, шагал майор Драгон, которого Матвей не сразу и заметил. Шотландец прикоснулся к шляпе и слегка поклонился, но когда Артемонов взглянул на него, то взгляд Драгона показался ему странным.

– Черт побери, Вы знали? – спросил Матвей.

Майор помялся, покрутил головой, но лукавить не стал:

– Да, капитан, если честно, то догадывался. Но не торопитесь меня осуждать – дело в том, что, согласно моей теории военного дела, рытье окопов и шанцев представляет собой самое бессмысленное, и притом истощающее занятие. Впрочем, я должен был… в условиях нынешнего театра военных действий…

Но Артемонов, которого переполняла радость, начал обнимать шотландца также крепко, как до этого Друвиса. Тот довольно и удивленно покачивал головой, поскольку готовился противостоять гневу Матвея, который, как хорошо знал Драгон, у северных скифов приобретал самые дикие и необузданные формы.

Когда они поднялись выше, к повороту на главную улицу, их ожидало весьма представительное собрание из почти всех начальных людей. Были здесь и Бюстов с Джонсом, и Кровков, и Пуховецкий с Ильяшем – все они застыли в ожидании. Матвей с радостью заметил, что и Александр Шереметьев был здесь же, хотя и стоял немного в стороне, стараясь не смотреть Артемонову в глаза. Увидев радостное выражение лиц капитана и майора, все смягчились.

– Милостивые государи! Уж больно мы тут засиделись. Готовьте свои отряды к вылазке! – прокричал издали Матвей.

Эпилог

Не холодным, но промозглым зимним вечером, в сгущающихся сумерках, разграбленная и наполовину сожженная Вильна, столица Великого Княжества, выглядела мрачно. Предместья были заполнены черными остовами погоревших деревянных домов, обильно припорошенных мокрым снегом. Торчащие под разными углами балки и остатки стен, и налипшие на них сугробы создавали причудливые и жутковатые черно-белые картины. Везде было полно воронья, а на улицах стояла глубокая, почти непролазная грязь, в которой легко тонули трупы лошадей и собак, и кое-где торчали вверх их копыта или лапы. Крепостные стены и каменные дома ближе к Замковой горе были густо покрыты копотью и все тем же мокрым снегом. Людей в этих останках еще недавно богатого и шумного города почти не было: те, кто не успел покинуть его до подхода московских и казачьих войск, пали жертвой победителей, или были захвачены ими в плен. Но и самих московитов и казаков в городе было мало. Две воюющие стороны словно не могли понять до конца, кому же принадлежит город. Русские были как будто сами немного испуганы своим успехом, и не верили до конца, что заняли они не один из древнерусских городов, хотя и пробывший несколько столетий под властью литовцев и поляков, как Полоцк или Витебск, а самую настоящую столицу далекого и грозного княжества. Шляхта же, весьма сильная в округе Вильны, тоже не могла взять в толк того, что московит способен не только отбить пару слабых крепостей на востоке страны, но вот так, совершенно бесцеремонно, пробить рукой в грубой железной перчатке грудь Великого Княжества, и сжать его сердце. В общем же город был после штурма до того мрачен и, к тому же, небезопасен из-за отрядов шляхты и увлекшихся грабежом казаков, что сам царь, после парадного въезда, не пожелал остановиться в нем, и встал лагерем неподалеку. Вполне возможно, что и сам Алексей не очень-то верил в то, что все это происходит с ним самим и с московским войском наяву, и потому опасался пока жить в этом странном, ни на что не похожем городе.

В этот вечер по улицам Вильны, разбрызгивая грязь, скользя и падая на поворотах узких улиц, несся отряд всадников, одетых в кафтаны московского покроя из дорогих и ярких – точнее говоря, бывших яркими до столкновения с уличной грязью – тканей. Некоторые из наездников были без доспехов, а на некоторых поблескивали рейтарские латы или кольчуги. Один выделялся среди остальных, и был, по видимости, монахом или священником, наряженным во все черное и безоружным. Кавалькада добралась, наконец, потеряв чуть ли не треть всадников по дороге, до каменного дома, бывшего, вероятно, до взятия города богатым и изящным, но сейчас выглядевшего также удрученно и грязно, как и прочие здания Вильны. На крыльце, между изящных каменных колонн, появился, сильно хромая, высокий шляхтич в шапке с пером, сопровождаемый двумя офицерами, и церемонно пригласил приехавших войти. Только несколько из них сошли с коней, большая же часть отряда осталась на улице, молчаливо распределившись так, чтобы вовремя заметить приближение опасности с любой стороны.

Гости вошли в дом, и, с помощью подбежавших слуг, с облегчением сняли с себя отсыревшие охабни. Возглавлял пришедших статный дворянин, державшийся с большим достоинством и выправкой даже в таких сложных обстоятельствах, и даже, как казалось, ухитрившийся сохранить одежду в большей чистоте, нежели его спутники. Он был бы чрезвычайно похож на ливонского немца, если бы его не выдавали широченные московские скулы. При нем, все время рядом, словно правая рука, находился худощавый человек с узким, продолговатым лицом, и глазами слегка на выкате. Выражение его лица было бы приятно, если бы улыбка его не отдавала так хитростью, а глаза не были бы такими водянистыми. Одежда и украшения дворянина отличались дороговизной, впрочем, не показной и не бросавшейся в глаза. За ними шли еще двое. Один был высок и отличался очень длинным, загнутым вниз носом. Одет он был с подчеркнутой щеголеватостью, а держался хотя и высокомерно, но с проскальзывающей временами юношеской порывистостью и неуверенностью в себе. Рядом с этим высоким дворянином, время от времени поддерживая его за локоть, находился молодой человек, вероятно, монах, однако, судя по богатству украшений – немалого архиерейского чина, с пышными черными волосами и бородой. Как ни старался этот юноша напускать на себя монашескую грустную строгость, его раскрасневшееся, полное жизни лицо свидетельствовало о том, что иноку еще много предстоит сделать на пути умерщвления плоти. Последним шел не молодых уже лет рейтарский офицер с темно-русой бородой, широким крупным носом и свежим, едва зажившим шрамом через всю правую половину лица.

– Сожалею, милостивые государи, что не могу оказать вам лучшего гостеприимства! – поприветствовал вошедших высокий шляхтич, – Прошу вас, тем не менее, оказать нам честь, и разделить с нами скромную трапезу.