Тишина (страница 75)
– И вот еще, Матвей Сергеич, что государь пишет: "А впредь накрепко приказывай, рабе Божий, своим начальным людям и рейтарам, чтобы отнюдь никакой начальный, или рейтар, прежде полковничьего указа и его самого стрельбы карабинной и пистонной, никто по неприятелю не палил. А ты бы, полковник, за помощью Божьей, стоял бы смело за помощью Его святою. И надобно тебе крепко ту меру знать, в какову близость до себя и до полку своего неприятеля допустя, запалить. Добро бы, за Божьей помощью, после того паления рейтарского неприятельские лошади побежали и поворотились. И ружья бы рейтары в паленье держали твердо, и стреляли бы по людям и лошадям, а не по аеру". И вот еще: "Тот прямой рейтар, что за помощью Божьей имеет сердце смелое, и на тех, кто сбоку скачет, не смотрит. Таковым надобно быть рейтару, и гусару, и солдату, а ни о чем лишнем мыслей не держать, ибо кто усерднее и смелее перстами своими, за помощью Божьей, в воинском деле промышляет, тот и устаивает против неприятеля крепче". Да что уж, Матвей Сергеевич, чего ты тут знаешь – это государь всем такие наставления рассылает, – доверительно прибавил князь. – Погоди, сейчас же это и отметим.
Слуг князя принесли два больших рога с вином, которые достались новоявленному полковнику и самому князю, но не обидели и всех остальных, которым, правда, достались сосуды попроще. Почуяв веселье, из избы, стараясь поменьше попадаться на глаза Нащокину, вышел и Котов.
– Князь Яков! Не обидь, посиди с нами! – обратился к Черкасскому Нащокин.
– Нет-нет! Сам знаешь, Афанасий, ни минутки у меня нет свободного времени: сейчас же выступаем к Друе, поддержать наступление. А там уж как Бог даст! Ну, не скучайте, и меня, грешного, не поминайте лихом!
С этими словами князь и свита лихо вскочили на коней, и умчались вдаль. Князь Черкасский всегда избегал оставаться надолго в расположении полка, а приказной избы, прямо сказать, боялся, как черт ладана, словно опасался, что и она и его затянет и превратит в измученного рутиной дьяка.
***
«Князю и воеводе, боярину Юрию Алексеевичу Долгорукову. Похваляем тебя без вести и жаловать обещаемся! А что ты без нашего указа пошел, и то ты учинил себе великое бесчестье, потому что и хотим с милостивым словом послать, и с иною нашею государевою милостию, да нельзя послать. А бесчестье ты себе учинил такое: теперь тебя один стольник встретит подле Москвы, а если б ты без указа не пошел, то к тебе и третий стольник был бы. Другое то: поляки опять займут дороги от Вильны и людей взбунтуют. Напрасно ты послушал худых людей: видишь ты сам, что ныне у тебя много друзей стало, а прежде мало было, кроме Бога и нас, грешных. Людей ратных для тебя сам я сбирал, и, если б не жалел тебя, то и Спасова образа с тобою не отпускал бы: и ты за мою, просто молвить, милостивую любовь ни одной строки не писывал ни о чем! А те, ей-ей, про тебя же переговаривают да смеются, как ты торопишься. А я к тебе никогда немилостив не бывал и вперед от меня к тебе, Бог весть, какому злу бывать ли, а чаю, что князь Никита Иванович тебя подбил, и его было слушать напрасно: ведаешь сам, какой он промышленник, послушаешь, как про него поют на Москве.
А ты хотя бы и пошел, но пехоту солдатскую оставил бы в Вильне да полк рейтар, да посулил бы рейтарам хотя по сороку рублев человеку. Князь Никите показалось, что мы вас и позабыли, да и людей не стало, и выручить вас нечем и некому. Тебе бы о сей грамоте не печалиться, любя тебя пишу, а не кручинясь, а сверх того, сын твой скажет, какая немилость моя к тебе и к нему. И тебе бы отписать ко мне наскоро, коим обычаем ты пошел, и чего ради, и чего чая вперед? Помысли сам себе: по какому указу пошел? какая тебе честь будет, как возьмут Ковну или Гродню? Как и помыслить, что, пришедши в Смоленск без нашего указа, писать об указе! Князь Никита не пособит, как Вильню сбреют и по дорогам пуще старого залоги поставят. А Нечая и без князь Никиты Сергий Чудотворец дважды побил, а на весну с поляками втрое нынешнего пуще будет сделываться и боем биться. Жаль, конечно, тебя: впрямь бог хотел тобою всякое дело в совершение не во многие дни привести и совершенную честь на веки неподвижну учинить, да сам ты от себя потерял. Теперь тебе и скорбно, а как пообмыслишься гораздо, ты и сам о себе потужишь и узнаешь, что не ладно сделалось. А мы и ныне за твою усердную веру к Богу, а к
нам верную службу, всяким милостивым жалованьем жаловать тебя хотим; а как бы ты без нашего указа из Вильны не ходил, а ратным бы людям на прокорм, по своему рассмотрению роздал шляхетские маетности, и после такого великого побою изволил бы Господь Бог мир совершить вскоре, и ты б наипаче нашею, великого государя, милостию за два такие великие дела – се за бой, се за мир был бы пожалован. А прочтя сию нашу грамоту и запечатав, прислать ее к нам с тем же, кто к тебе с нею приедет. Алексей».
Глава 3
– Ну, князь Якову виднее, он человек занятой, а нам, бояре, грех такое дело не отметить! – степенно заявил Ордин. Стольник, всегда отдававший все силы делу, любил и отдохнуть, но только тогда, когда, как будто бы, не оставалось другого выхода, и повод был настолько серьезным, что оставлять его без внимания было бы грешно. Матвей охотно кивнул, а Котов, осмелев, подошел к ним поближе.
– Гришка! Неси, чего Бог послал… Сам знаешь.
– Большую, Афанасий Лаврентьевич?
– Какую еще… А неси и большую, первого русского полковника обмывать будем.
– А чего еще? Огурцов соленых ли, моченых, с перцем…
– Да не зли ты меня, Гришка, и так ты меня, дьявол рыжий, до трясучки довел. Давай, одна нога здесь, другая там. Да Навуходоносора этого, Ларионова, сплавь куда-нибудь, спокойно охота посидеть.
Пока Григорий, разумеется, не своими руками, собирал выпивку и закуску, Ордин с Артемоновым вышли на свое любимое место, где они нередко отдыхали вечерами, любуясь закатом и вечерним лесом. Это был высокий и обрывистый берег небольшой речки, на этом берегу которой стояла березовая роща, на редкость тихая и красивая, даже в ветреную погоду, а на том берегу расстилался, насколько глаз видит, тот самый сосновый бор, за которым стояла матвеева рота, и через который он ехал днем.
– Эх, Мотя! Приходить бы сюда с утра, садиться тут, да целый день бы и сидеть…
– А чего же, дьяков и без нас в приказе хватает, Афанасий Лаврентьевич!
– Ну ладно, ладно. Посидим еще, где-нибудь ближе к Риге. А пока трудиться надо. Трудиться!
Вскоре появился Котов в сопровождении одного из молодых подъячих, которого, налив ему предварительно стакан вина, быстро отправили обратно в приказ. Они несли с собой столько еды и выпивки, что она едва помещалась в руках. Первые две чарки выпили почти молча, наслаждаясь окружавшей тишиной и красотой, а потом взял слово Ордин, вспомнив дело, которое мучило его уже не первый день. Матвей с Григорием также не первый день о нем слушали, но все же с вниманием повернулись к начальнику.
– Князишка тут один, получил приказ отходить ко Пскову, а отряд свой сдать другим воеводам, один тоже знатный, а второй – жилецкого списка. Так вот знатный куда-то, ни пойми куда, отбыл, а ко второму сотенные не захотели идти – невместно. Так он с парой сотен рейтар и остался, а литовцы, не будь дураками, их разбили, да пол-уезда выжгли. Хотя и половины сотенных бы хватило их удержать, да и сами тогда они бы не сунулись. Вот так и воюем, бояре…
– Нет, Афанасий Лаврентьевич, некуда нам против Республики идти! – горячо вмешался вдруг в разговор до сих пор молчавший Котов, – Они против нас, что мы против самоедов – порода высшая. Никогда нам их не побить, и пробовать не стоит. А как и побьем, так оно так выйдет, что для нас же хуже повернется. Потому, как и к дипломатии мы не способны.
– Отчего же? Не уродились?
– Да может и уродились, только нельзя жить эдак, как мы живем. За это Господь помощи не даст.
– Ну, подал же он нам пока Гетмащину в подданство, а половину Белой Руси помог мечом взять? Что же не так мы делаем, подьячий?
– Да в Малой Руси хоть один город мы взяли? Нет, все от казаков досталось. Оно, конечно, им до царя дальше, чем до короля, да и опасности от него меньше – знают черкасы, что всегда от Москвы отобьются. А вот Корона их в последнее время крепко прижала, вот к нам и подались. Натерпимся еще мы с ними, Афанасий Лаврентьевич, ох натерпимся! А Литва? Да разве они когда этот край против нас укрепляли? Нисколько: не боялись, вот и не укрепляли. И сейчас все силы у них против казаков, а на другое сенат королю денег не дает, ибо жалко на московита лишних денег тратить. Ты на крепости их посмотри: Богу в грех, да людям в стыд. А мы и рады их захватывать. А повернется хоть часть коронного войска против нас: увидишь, тот час все назад заберут.
– Ах ты, дурень рыжий, мочалка ты драная! Это что же, все наше войско зря сражается? Не от того ли бегут ляхи, что сила против них такая, которой им не сломить? – взвился Ордин.
– Погоди-ка, Гриша! – вмешался Артемонов – А как же с тем магнатским самоуправством быть, про которое ты сказал, да с прямой изменой, которую литовские магнаты сейчас замышляют, да и на деле уже творят? Лучше ли нашего местничества? У нас хоть на одного местника пять верных воевод выходит, а у них и все почти магнаты против короля, а значит, и против себя и государства, получается?
– Да что ты с этой скотиной споришь! – разошелся Ордин, – Если бы ты, Гришка, не только ворон считал, да бумаги мои путал, то знал бы, сколько боев было кровавых, и сколько мы людей потеряли. Силы у ляхов сейчас против Смоленской войны вдвое, а все же бегут! И магнаты литовские неспроста в московское подданство рвутся, знают, за кем сила!
– И вовсе не в московское, а больше в шведское! Увидишь, стоит шведу на Республику пойти, и никто Алексею не присягнет, все к Густаву подадутся.
Афанасий Ордин побагровел:
– Ну и гнида же ты ушастая! Сейчас тебя в приказ обратно отведу, да пороть велю!
– Ладно, будет, Афанасий Лаврентьевич! – ввернул свое слово Артемонов – Выпороть всегда успеешь, у нас это недолго, нам надо понять, что человек думает. А что же делать надо, Гриша, чего менять?
– А надо, Матвей, чтобы все у нас было как в Европе, как в Швеции, например.
– А именно что же?
– Да что, а то сам не знаешь! Чтобы и одеваться по-человечески, и дома красивые строить, и на пирах не только упиваться до полного свинства, но и разговоры приятные вести, и музыку слушать. И наукам чтобы обучаться, хотя бы полезным: где золота найти, а где – серебра. А то ведь перестанут нам голландцы ефимки продавать, так и вовсе с одной медью останемся. Разве я, Матвей, Русскую землю не люблю, и разве я – не православный? Но так, как мы живем, дальше нельзя. Хотя бы и потому, что не сейчас, но через пятьдесят лет придут они, и нас, диких, завоюют.
– Ну все же, пока мы почти все Великое княжество заняли, а черкасы, хоть и дичее нас будут, поляков гонят и бьют уже который год. Вспомни, ведь и великий князь Иван Васильевич век еще назад Ливонию воевал, и чуть всю не забрал. Так чем же мы хуже? Тем ли, что дворяне у нас в бабьих чулках на балах не ходят, и ногами не дрыгают? Или что книжек похабных не читают? Была ведь одна книга, Григорий, Священное Писание, и нам его Господь заповедал. А в книжонках писать, как Ванька Маньку полюбил, а она – Петьку, помилуй, на то и бумаги жалко, уж больно дорога.
– Ну как же объяснить… Вот тебя, Матвей, сегодня полковником назначили, но против того же Блока что ты за полковник? Ни одеться, ни слова умного сказать, ни полком командовать…
– Да что же, эта шавка рыжая моего лучшего офицера позорить будет?? Не буду приставов ждать, сам тебя, страдника, выпорю! – Ордин схватился за саблю.