Тишина (страница 76)
– Будет, будет! – вмешался опять Артемонов, в душе порадовавшийся званию лучшего офицера. Все, сказанное Григорием Котовым было полнейшей глупостью, поскольку знаменитый полковник фон Блок не читал и страницы из воинских учебников, которые наизусть знал и Матвей, и почти все офицеры полков нового строя от поручика и выше, не говоря уж про царя, которой и устроил печать этих учебников большим тиражом. Большинство служилых немцев были достойными командирами, но вот за какие заслуги именно Блок получил в командование целый полк – обычным умом было не осилить. Не прав был подьячий и в том, что московские войска занимали неохраняемую землю – каждая верста давалась с боями. Забывал он также, что на войско с саблями, мушкетами и пушками работало другое войско, почти столь же многочисленное, но вооруженное перьями и свитками бумаги, без усилий которого не было бы у войска ни пороха, ни фуража, ни денежного жалования, да и самих полков нового строя вовсе бы не было. Все это было верно, и все же за подьячим была какая-то, только смутно видимая, правда. Как ни приятно было лежать под теплым московским одеялом на холодном рассвете, но все равно, чувствовал Артемонов, чувствовал и Ордин, придется его скинуть, и подняться, подрагивая, в европейскую прохладу. Казалось бы, не в курении табака, не в странных нарядах и не в глупых книжках была сила, и все же почему-то силой веяло именно от них.
– Ладно уж, Григорий! – произнес остывший от спора стольник, – Я, не меньше твоего думаю, что со свейских и прочих немцев во многом пример надо брать. Надо и Ригу захватывать, а не с черкасами возиться, через то и все остальное придет! Я и у государя на совете говорил, что главный удар по Литве надо нанести, а потом и к Балтике выйти. Рад, что так оно пока и оборачивается. Но от своего зачем же отказываться, и его ругать? Разве если я сейчас в панталоны наряжусь, в парик, да прыгать начну козлом по поляне, разве от этого я лучше полком командовать стану? Ладно, не командовать – то у нас князь Яков делает, но хотя бы руководить?
– Нет, Афанасий Лаврентьевич, дело вот в чем. Умные люди и везде есть, хоть бы и среди самоедов. Но нужно, чтобы и люди глупые, не своей родовой спесью прикрывались, а от умных людей учились, или делали хотя бы вид, что учатся. Чтобы не род, а ум главенствовал.
– Ну так то и у нас получается: в боярской думе все сидят, а в избранную думу немногие ходят. А у них, Гриш, что же: все по уму, а не по крови в сенатах да в штатах заседают? Вот уж не верю.
– А нужно и совсем с боярской думой покончить! Чтобы не было ее и духу. А был бы сенат, где умнейшие заседают.
– А отбирать умнейших как же? Для тебя одни умнейшие, а для меня и вовсе другие. Да и в Польше – сенаторы умнейшие ли?
– Не знаю, Афанасий Лаврентьевич, а только по старомосковски нельзя больше жить, нужно все менять.
– Прямо таки все?
– Все!
– Эх, Гришка, за то и люблю тебя, что ты хоть и самый ученый человек в приказе, а дурак!
Разговор бы прерван появлением на опушке леса фигуры, приближение которой приятели скорее почувствовали, нежели увидели ее. Одновременно с этим, по поляне, до сих пор согретой теплым закатным солнцем, пронеся несильный порыв холодного ветра, от которого тревожно зашумели деревья и кусты.
Глава 4
– Ангела за трапезой, бояре! Да вы сидите, сидите же! Разве я мешать вам приехал? – успокаивал вскочивших испуганно на ноги начальных людей Большого полка возникший внезапно на поляне Юрий Алексеевич Долгоруков. – Как здоровье, Афанасий Лаврентьевич? Ну, слава Богу. Матвей Сергеевич, и ты будь здоров. Я ведь, грешный, по твою душу приехал. Посылка тебе царская, полковник.
Ордин с Котовым, не сговариваясь, оторопело уставились на Артемонова, для чего у них было сразу несколько причин. Во-первых, за считанные часы к скромной матвеевской фигуре обратились сразу два ближних боярина, из числа самых близких к царю людей. Во-вторых, для объявления царской посылки князь Долгоруков вполне мог бы, да, по вельможным правилам и должен был, как он всегда и делал, выслать кого-то из своих стряпчих. Если же дело было той величины и секретности, что доверить его стряпчему было нельзя, то Артемонова должны были бы самого вызвать в царскую ставку, не направляя к нему посыльным одного из самых знатных людей Московии. Наконец, и это поражало не менее всего прочего, князь явился к ним совсем один, чего его чин и положение никак не предполагали.
– Матвей Сергеевич, собери войска человек с тысячу-полторы, да съездите под Оршу порядок навести. Там ватага казаков воровских объявилась – деревни жгут да крестьян грабят, по своему обычаю. Посылали воеводу их унимать – так самого его чуть до смерти не убили, насилу ушел. Какие уж они воровские – один Бог их знает, – добавил потише князь, – Там ведь и сам Золотаренко недалеко. Ну да ладно, не нашего ума дело. Думаю, полковник, ничего сложного: припугнуть бы слегка, да и дело с концом.
– Слушаюсь, ваша светлость! Возьму свою шквадрону, да еще одну роту моего полка, ну и стрельцов пару сотен. Хватит ли?
– Да куда там, и одной шквадроны довольно было бы. Те ведь казаки не биться с вами насмерть прибыли, а просто от безначалия обнаглели – пугнуть бы их малость, да и всех дел.
– Князь Юрий Алексеевич! – вмешался взволнованно Ордин, – Ну что ж мы тут стоим посреди леса, как разбойники, нам ведь в позор такое гостеприимство! Изволь в хоромы наши, к угощению.
Князь, обычно избегавший не связанных с делом посиделок, неожиданно охотно согласился посетить полковые "хоромы", и вся компания направилась к приказной избе. Однако на полпути они наткнулись на необычную, особенно для суровой военной обстановки, карету, стоявшую так, что никто посторонний не мог случайно ее заметить. Но теперь Матвей, как и Ордин с Котовым, могли рассмотреть экипаж во всех подробностях. Он был богато украшен и расписан, настолько ярко и легкомысленно, что совершенно невозможно было себе представить путешествующим в нем сурового и простого Долгорукова. На козлах сидел один единственный кучер в красном кафтане с синим кушаком, высоким, неожиданным в летнюю пору меховым воротом, и такой же пышной шапкой – вместе они почти полностью скрывали лицо возницы. Если Артемонов испытал при виде кареты обычное и вполне оправданное удивление, то Ордин и Котов, лучше знавшие московскую жизнь, в которой раз за этот день принялись оторопело таращиться то на возок, то друг на друга, трезвея прямо на глазах. В таких каретах на Москве ездили только женщины, и только лишь из самых богатых и знатных семейств, включая и великокняжеское. Казалось, стольник и подьячий и подумать боялись о том, насколько знатное лицо может находиться в карете. Чтобы развеять их сомнения окончательно, лошади вдруг слегка рванулись вперед, возок наклонился так, что дверца его с пронзительным скрипом приоткрылась, и оттуда показался край платья – такого же дорого и богато украшенного, как и сама карета. Долгоруков ласково, но немного насмешливо поглядел на служивых, и решил пояснить:
– Не обессудьте, воеводы, пришлось мне боярыню подвезти. Прошу вас, милостивые государи, о том помалкивать: это мое дело, семейное. Так уж приходится, спасибо родственничкам, не с литвой воевать, а девиц возить.
Ордин с Котовым охотно закивали головами, а Матвей продолжал смотреть на карету, словно не мог оторваться.
– Ну, пойдемте же, бояре, отужинаем! – продолжил князь, – Матвей Сергеевич! А ты, друг любезный, сделай мне милость, загляни в карету.
Артемонов начал с самым глупым видом переводить взгляд с одного из своих спутников на другого, и, дойдя до Долгорукова, понял по выражению лица князя, что посещения кареты избежать никак не удастся. Ордин же с Котовым предательски избегали смотреть ему в глаза, и, взяв князя под руки с двух сторон, повели его к приказной избе. Матвей, проклиная и малодушных своих друзей, и все московское боярство, побрел к карете. Возница, хоть лица его и так было никак не разглядеть, отвернулся в сторону леса.
Подойдя Артемонов обнаружил, что снаружи на дверце нет ручки, а сама дверца располагается на изрядной высоте. Понимая всю глупость такого поведения, он, кое-как взобравшись на изящную ступеньку, робко постучался в дверцу. Она, после некоторого промедления, открылась, и Матвей, схватившись за нее и чуть не оторвав, оказался внутри, в полной темноте. Пока глаза привыкали, и Артемонов начинал постепенно различать хотя бы какие-то очертания, он слышал только тихое шуршание платья, и чувствовал чудной, но приятный запах – то ли цветочный, то ли медовый, но слишком сильный по сравнению и с тем, и с другим. Чтобы привыкнуть окончательно к темноте, Матвей закрыл ненадолго глаза, а когда открыл их, то увидел перед собой красивое, не изуродованное уже румянами и белилами женское лицо, и знакомые темные глаза, пристально, напугано и с вызовом смотревшие не него. Это была она: та самая царская сестра, внимание которой так удивило его на пиру после охоты в окрестностях Звенигорода. Что-то сжалось внутри Матвея, а по спине побежали мурашки. По закону, жестокой казни подлежал каждый мужчина, только попытавшийся увидеть царскую родственницу, или приблизиться к ней. Что же ожидало того, кто сидел с такой родственницей вдвоем в полутемной карете, да еще и посреди леса – такого даже составители изощренно подробной Уложенной книги не догадались предусмотреть. Сложно было представить себе и то, что творилось в душе самой теремной затворницы, которой и видеть не полагалось мужчин, помимо членов семьи. Они еще долго сидели молча, просидели бы, пожалуй, и того дольше, если бы царевна не оказалось решительнее:
– Здравствуй, боярин!
– Государыня! Твое царское… – Матвей осекся, подумав, что называть женщину "царским величеством" в такой обстановке будет куда как неуместно.
– Ирина меня зовут. А ты испугался? – Ирина не совсем искренне и хрипловато рассмеялась.
– Да как же, Ваше… Не без того… Не каждый ведь день… Я так рад!
– Рад, говоришь? Ну что же, это хорошо, если рад. – усмехнулась Ирина, – Совсем худо мне было бы, если бы суженый мой мне был бы не рад.
Матвей при этих словах так обмяк, что чуть не сполз с обитой бархатом лавки на пол кареты.
– Да, Матвей! Ну что ты? Как видишь, я и имя твое разузнала. Ты, полковник, совсем уж не пугайся – расскажу тебе, как все было. Гадали мы на свечах с девками да с с сестрицами. Глупость, конечно, а чем же еще в тереме развлечься? Не будешь дурочку валять, так и сама дурочкой станешь, с ума сойдешь от тоски… Ну вот, и так по гаданию вышло, что мне в тот же вечер суженого увидеть предстоит. Ох, я и смеялась, Матвей! К нам ведь, кроме брата да племяшек маленьких никто и не ходил отродясь. Небось, говорю, меня стрелец стремянной замуж возьмет, из тех, что терем наш стерегут. Смех и грех, в общем. Пошла я после, с горя, в садик погулять, в мой любимый, с прудиком. Оделась, пришла, гляжу: а около прудика-то молодец сидит! Таким он мне красивым тогда показался! – кокетливо прибавила Ирина, – Испугалась я, вестимо, отвернулась да глаза прикрыла. Поворачиваюсь, а его уж и нет. Привиделось, выходит. Хоть и страшно, а все же жаль немного было. Но молодца того я, Матвей, крепко запомнила. Ну что уж, вздохнула я, да в терем обратно пошла, а там и забыла постепенно: мало ли чего не приснится да не привидится. Ну, а потом сам знаешь: на пиру, в Козинской слободе, выглянула из клетки своей золотой, а ты тут как тут: с рындами сидишь. Сначала, было, не поверила, да и ты, Матвей, весь какой-то красный был и помятый, не знаю уж от чего. И все же ты это был, ты! Так-то. Как потом тебя нашла – не спрашивай, такое одному князю Юрию по плечу, не зря же его Чертенком зовут.