Глава 5

Рассвет, очерченный зубцами елей, еще только начинал подниматься над полями и лесными опушками, а Матвей Артемонов, в сопровождении Архипа Хитрова и увязавшегося с ними Котова уже скакал к Орше. Две сотни стрельцов под предводительством Мирона Артемонова выдвинулись туда же еще вечером. Афанасий Ордин, хотя и изругал Котова последними словами, но все же, не без внутреннего удовлетворения, отпустил его с Матвеем, поскольку долгое присутствие подьячего в приказной избе, при всех несомненных способностях Григория, сказывалось на ее работе самым пагубным образом. Котов и сам считал, что приказная работа – не совсем для него, однако удивительная память и живой ум Григория стали его же крестом и проклятьем, из-за которых уже много лет его не отпускали из подьячих на военную службу. Теперь же Котов был в своей стихии, и был по-настоящему счастлив. Он по-мальчишески гарцевал на коне, уносился далеко вперед, а потом возвращался, распевая диким голосом самые непристойные московские песни. Матвею было так же легко и радостно, как и Котову, разве что в силу своего чина Артемонов не мог позволить себе подобного безудержного веселья. Высокий чин, царская милость, любовь красавицы – чем только не вознаградил Матвея предыдущий день. Иногда, словно ложка дегтя в бочке меда, возвращалось к нему воспоминание о тяжести его проступка по отношению к царской семье, однако это случалось лишь мгновениями. Артемонов то и дело подначивал Архипа, полагавшего, что высокий чин ротмистра следует с подобающим достоинством, и ехавшего с выражением неприступной важности на простоватом лице. Хитров до поры, до времени держался, но, в конце концов, неизменно проигрывал сражение со смехом и собственным веселым настроением.

Отъехав несколько верст от деревни, Матвей вдруг заметил в кустах что-то яркое. Он, по каким-то едва видимым приметам, почти сразу понял, что за находка может их ждать, и вскоре посланные взглянуть на нее рейтары вернулись с потерянным видом, говоря, что в кустах-де лежит покойник, а кто он и откуда – понять нельзя, хотя вроде бы и великорусского звания. Подъехав, Матвей увидел сначала ярко-красный кафтан, затем синий кушак и, в конце концов, мохнатый воротник и шапку. Только теперь Артемонов мог как следует рассмотреть лицо вчерашнего возницы. Это был совсем молодой парень, вероятнее всего – не слишком родовитый дворянин. Рыжеватая борода и усы его только начинали пробиваться, а волосы были по-детски волнистыми и вихрастыми. Матвей медленно снял шапку. От хорошего настроения не оставалось и следа, а иголка, до сих пор лишь слегка покалывавшая сердце, превратилась в зазубренный нож. "Надолго ли ты меня опередил, парень", подумал Артемонов. Далее ехали уже молча, приуныл даже Котов.

Вскоре на холме показались очертания деревни, и решено было заехать туда напоить коней. Село выглядело необычно еще издалека: не было видно ни пасущейся скотины, ни работников на полях, ни даже деревенских собак. Живыми там казались только кроны тополей, стоявших возле каждой хаты, покачивавшиеся и шелестевшие на ветру. Матвей и все прочие подумали, что деревня, как и многие села в этом охваченном войной крае, была покинута жителями, что было грустно видеть, но нисколько не мешало эскадрону получить необходимый запас воды. На подъезде к деревне, как и полагается, помещался колодец с высоченным журавлем, а чуть позади него медленно вращались крылья заброшенной мельницы. Но уже за несколько саженей от колодца в нос рейтарам ударил запах тления, ставший затем невыносимым.

– Можно не заглядывать, – махнул рукой Артемонов, не подъезжая ближе к колодцу. Еще издалека он заметил краем глаза торчащую из него почерневшую, облезлую руку трупа со скрюченными пальцами, над которой большой стаей вились мухи. Из окна мельницы, при ближайшем рассмотрении, также свисало тело, вероятно, самого мельника, приобретшее какую-то неестественную мешковатую форму, и также облепленное мухами. Несколько рядовых, заглянувших в ближайшую избу, быстро выскочили оттуда размахивая руками и зажимая носы. Чуть вдалеке, на дороге, проходившей между широко расставленными избами, в основном погревшими, виднелись то тут, то там, распухшие трупы коров и собак.

– И все-то хорошие приметы нам, Матвей Сергеич! – вздохнул подъехавший Архип Хитров.

Артемонов промолчал, однако не мог не вспомнить, что с утра и Ордин, со свойственным ему большим занудством, долго отговаривал его ехать, ссылаясь на дурные предчувствия, а также на то, что ему-де не нравится "князь-Юрьево старание". Вместо себя он предлагал Матвею отправить Хитрова, или еще кого из толковых ротмистров. Артемонов только отмахивался, а приказывать новоиспеченному полковнику стольник не решался. Матвей раздраженно пришпорил коня, и весь отряд, не сговариваясь, двинулся по лугу, в объезд страшной деревни.

Через несколько верст, Артемонов увидел скачущих к нему через поле всадников, которыми оказались его брат Мирон и несколько сопровождавших его стрельцов. Матвей никогда не мог сдержать смеха при виде конного стрельца, однако сейчас ему было не до веселья. Да и то, что рассказал Матвею брат, не радовало. Вместо пары сотен отбившихся от атаманской руки и загулявших "товарищей", здесь был чуть ли не целый полк, который, не торопясь выходить на подмогу московскому войску под ближайшие крепости, расположился по нескольким соседним деревням и обложил их приставством. Некоторые деревни, попытавшиеся дать отпор новым хозяевам, ждала, как уже видел Матвей, еще более тяжелая участь. Когда стрелецкие сотни прибыли на место, их головы, испугавшись явного численного превосходства союзника, превратившегося вдруг в неприятеля, заняли оборону и выслали к казакам гонцов. Гонцов, разумеется, побили, однако не до смерти, и выслали обратно с самыми непочтительными по отношению к стрельцам письмами. Но поскольку казаки, как и стрельцы, были в обороне сильнее, чем в нападении, подкреплять свои слова действиями низовые не стали, а заняли в оборону в самом большом из захваченных сел, где их и окружили осмелевшие стрельцы. Большой отряд запорожцев, нисколько не скрываясь, ускакал на север, вероятнее всего в ближайшую крупную, но с начала войны заброшенную деревню, располагавшуюся на окраине заболоченного леса.

– Так значит, и не поговорили?

– С ними поговоришь, Матвей Сергеич! Вечером трезвых там ни одного человека, знать, не было, может сейчас, с утра получится?

Артемонов, посовещавшись с братом и Хитровым, велел Мирону посадить сколько получится стрельцов на коней, и, вместе с ротой Архипа, ехать к соседнему селу, куда, как предполагалось, направилась часть казаков. В то же время, сам Матвей с оставшимися стрельцами и своей шквадроной собирался окружить запорожцев в деревне, и либо разоружить их, либо, так или иначе, добиться повиновения и выдачи главных заводчиков грабежа и зверства.

Рейтары и стрельцы осторожно, укрываясь в оврагах и рощах, окружили деревню, и, по команде, дали по ней залп, после чего начали медленно, под музыку флейт и барабанов, надвигаться, сжимая кольцо. Запорожцы, как выяснилось, отнюдь не были напуганы и, подпустив противников поближе, дали по ним ответный залп. Настоящего гуляй-города, к счастью для московитов, казаки выстроить не успели или поленились, однако главные направления возможного наступления на деревню были в высшей степени грамотно перегорожены возами, или просто завалами всякого деревянного мусора, и именно из-за этих защитных сооружений запорожцы палили теперь по стрельцам и рейтарам. Артемонов покачал головой, и снова подивился предусмотрительности стольника Ордина, который настоял, чтобы отряд взял с собой пару-другую небольших пушек. Сделав вид, что собирается отступать, Матвей выслал вперед пушкарей, которые вскоре дали по обрадованным и расшумевшимся казакам залп картечью. Залп этот не столько причинил большой урон товариществу, сколько ошеломил его, и стало хорошо видно, как казаки отбегают от своих укреплений вглубь деревни. Линии рейтар и стрельцов приблизились к деревне, взяв ее окончательно в кольцо, и принялись, для острастки, палить по избам. Чтобы окончательно истребить в казаках мысль о сопротивлении, Матвей велел дать еще один залп из пушек. После этого между домами появилось несколько запорожцев, размахивающих белым флагом и громко свистевших. Артемонов покачал головой и зло сплюнул: то здесь, то там по полю лежали дюжины трупов, среди которых Матвей заметил и нескольких лучших рейтар своего полка, рядом с которыми мирно паслись оставленные ими лошади, а позади стонали и ругались еще пара дюжин раненных. Прогулка с целью разогнать шайку разбойников, а себе самим разогнать кровь, превращалась, таким образом, в полновесное сражение между частями одной и той же армии, жестокое по своей глупости и бессмысленности, и полезное только врагу. Собрав ротмистров, Артемонов сказал им, что сам пойдет поговорить с казаками, и велел подчиненным не терять бдительности и быть готовыми к любому развитию событий.

– Матвей Сергеевич, ты бы поосторожнее, лучше сам не ходи, а вышли кого-нибудь! – качал головой крутившийся рядом Котов.

– Будет! Не с неприятельским войском встретились. Не довелось мне, царскому слуге и дворянину, этого ворья бояться!

– Дозволь хотя бы мне с тобой пойти?

– Ну пойдем. Вдруг чего полезного, как всегда, вспомнишь.

***