Глава 1

– Матвей Сергеич, ну может хватит? И так на две сажени больше вчерашнего прокопали… – спросил жалостливым голосом поручик солдатской роты Артемонова Яков Иноземцев. Его вечно взъерошенные светлые волосы, изрядно припорошенные песком и сухой травой, были единственной частью поручика, выглядывавшей из глубокого рва наружу.

– Да что ты, Яшка, только лопаты взяли, а ты уже на отдых просишься! – раздосадовано отозвался прапорщик той же роты, Митрофан Наумов сын Наумов, – Ну что же за лентяи-то на Москве живут!

После некоторого размышления, капитан роты Матвей Артемонов нехотя скомандовал окончание работы, и полез по одновременно скользкому от глины и осыпающемуся песком краю рва наружу. Капитан тяжело дышал, пошатывался, и был, в полном несоответствии со своим званием, в простой льняной рубахе и холщовых портках, а так же в лаптях с онучами. Эта и без того простая одежда была густо перемазана землей и насквозь пропиталась потом.

– Ты посмотри, ирод, как капитан, начальный человек, себя не жалеет, копает против рядового вдвое! Да и грязен-то как, погляди! Ну, кто его за начального человека и царского воеводу примет – чисто пашенный мужик, бобыль немытый! А ты, мужицкое отродье, копать не копаешь, а ноешь весь день, – продолжал выговаривать Митрофан Якову, думая, что капитан его не слышит. Поручик с прапорщиком, придерживая друг друга, также с трудом выбирались из ямы. Они были всем похожи на своего капитана, разве что одежда у них была не только грязная, но и изрядно рваная. Вслед за ними потянулись и прочие солдаты роты, в основном раздетые по пояс, несмотря на моросивший с утра противный холодный дождик. Артемонов устало молчал, пересчитывая выбиравшихся из окопа солдат. Поначалу, когда работы только начинались, капитан и его подчиненные куда серьезнее относились к угрозе со стороны крепостных пушек и ружей, однако теперь многодневная изнуряющая работа при полуголодной жизни притупила чувства солдат, и они почти перестали думать о неприятеле, и даже выставлять караулы. Поэтому, когда со стены крепости показался дымок, за ним приглушенный шум, а потом и само ядро, взывая облако из комков земли, ударилось неподалеку – все восприняли это больше как развлечение и яркое событие в каждодневной однообразной рутине. Служивые начали размахивать руками, свистеть и кричать что-то защитникам крепости, скорее весело и одобрительно, чем зло. Защитники ответили несколькими хлопками выстрелов, которые звучали обреченно и уныло, и трудно было поверить в то, что стрелявшие всерьез надеялись в кого бы то ни было попасть. Прапорщик Наумов начал тихо всхлипывать, что предвещало у него долгий и изнуряющий приступ смеха. Артемонову не понравилось такое излишнее благодушие, и он отдал приказ перебежками и врассыпную отступать к ближайшей роще, где были спрятаны одежда и оружие.

Цепь земляных сооружений, по замыслу Матвея, должна была постепенно окружать крепость, приближаясь насколько возможно к ней так, чтобы защитить наступающих при штурме и позволить им с небольшими потерями подобраться к самым стенам. Для этого Артемонов и его солдаты использовали все возможные естественные углубления вокруг крепости, в дело шла каждая ложбинка, каждый овражек, и даже крупные промытые дождями канавы. Для прикрытия шанцев, каждый солдат приносил с утра с собой из лесу вязанку веток с листьями, из которых затем сооружался навес. Работа была нудная, тяжелая, и продвигалась вперед крайне медленно, однако урядники и солдаты Артемонова не роптали, понимая, что каждая лишняя вырытая сажень может спасти им жизнь. Такую же работу вели и другие командиры солдатских рот, в большинстве своем немцы, однако они, по сравнению с Матвеем, подходили к делу без выдумки, рыли шанцы по прямой, почти не скрываясь от противника, и часто гнали солдат на работы слишком близко к стенам, от чего полк нес неоправданные потери. У Артемонова же обнаружилось своего рода чутье, позволявшее ему быстро замечать и использовать особенности местности, так что земляные работы оказались постепенно полностью в его руках. Матвей бы и обрадовался этому, однако возникла другая сложность: офицеры очень неохотно отпускали своих солдат рыть шанцы, так как те возвращались обессилевшие и безнадежно грязные, и долго потом приходили в себя и приводили в порядок амуницию. Все начальные люди понимали нужность земляных работ, но понимали и то, что за их успешность воевода теперь будет спрашивать в первую очередь с взявшего это дело в свои руки Артемонова, а потому соблазн уклоняться и прятать под разными видами своих солдат от шанцевой повинности был слишком велик. Матвей с раздражением отметил, что в этот день, возможно, из-за плохой погоды, собралось особенно мало солдат, а многие служивые из других рот были то ли во время работы незаметно перебиты литовцами, то ли, что было куда вероятнее, потихоньку разбежались кто куда. Погода вообще не слишком радовала: Артемонов, привыкший к хоть и короткому, но жаркому лету Московии, никак не мог приспособиться к постоянным дождям и вечно закрытому тучами небу здешних мест. "Одним лягушкам бы на этой Смоленщине жить. Если бы не эта морось постоянная, давно бы уже все шанцы готовы были. А еще с месяц постоим – и вовсе без солдат останемся, все больные полягут. Еще было бы, чем кормить, да, видать, не растет тут ничего под этими дождями" – повторялась одна и та же мысль в голове Матвея. Он подозвал Митрофана с Яковом и велел им, не надевая пока кафтанов, чтобы не выделяться среди солдат, пересчитать потихоньку, сколько и из каких рот прибыло сегодня служивых на работу.

Поручик Яков Иноземцев был из московских посадских "вольных" людей, а по его собственным словам – вроде бы даже из стрельцов, однако рассказывал он о своем происхождении неохотно и, по своей привычке, постоянно юлил, когда его начинали расспрашивать. Почему и от каких иноземцев получил Яков свою странную фамилию – было неизвестно. Не приходилось, однако, сомневаться, что Яков был настоящим сыном московской улицы: он был умен и хитер, развит, как может быть развит только столичный простолюдин, с малолетства знакомый со всеми сторонами человеческой жизни, и далеко не только своего сословия. Как и все москвичи, он много раз видел на праздничных выходах и царя, и патриарха, и весь цвет московского боярства, служил и в какой-то дворянской усадьбе, а потому относился к московским чинам и рассуждал про них по-свойски и немного снисходительно, как о давних знакомых. Ценным качеством Иноземцева было владение грамотой, которое он тоже до поры до времени пытался скрывать, поскольку терпеть не мог занудную работу, но был выведен Артемоновым на чистую воду, и с тех пор выполнял обязанности ротного писаря. Яков был невысок ростом, коренаст, с низким лбом под шапкой жестких, светло-русых, вечно растрепанных, как воронье гнездо, волос, сразу из-под которого между глубоко посаженными серыми глазами торчал прямо вперед длинный нос, горбатый и неровный из-за многочисленных переломов. Богатырской силой Иноземцев не мог похвастаться, но отличался быстротой и подвижностью, благодаря чему легко осваивал приемы боя на шпагах и саблях, которым учил его по вечерам Артемонов. Матвей так удивлялся и радовался способностям Якова, что даже не расстраивался, проигрывая ему в некоторых схватках.

Прапорщик Митрофан был из черносошных поморских крестьян, и при поступлении в полк не имел даже фамилии, в которую, при объявлении офицерского чина, превратили его отчество. Он был полной противоположностью Иноземцеву: могучий, высоченного роста, чего и требовали уставы от хранителя знамени, светловолосый и румяный, с добродушным и слегка наивным выражением лица. Наумов отличался патриархальностью воспитания, и каждый раз неподдельно возмущался соленым шуточкам, на которые были горазды и Яков, и сам капитан Артемонов. Осуждать открыто начальника Митрофан не решался, однако с Иноземцевым у них доходило чуть ли не до драки каждый раз, когда тот выдавал очередную московскую уличную непристойность. Была, однако, у прапорщика особенность, мешавшая противостоять словоблудию поручика и капитана – он был непомерно смешлив. Услышав самую простую шуточку, он сперва краснел как девица и закрывал лицо руками, а потом начинал издавать краткие пыхтящие звуки, вроде закипающего самовара, ну а затем, окончательно проиграв борьбу со смехом, начинал всхлипывать и утирать слезы. Это слабость была не такой уж безобидной, поскольку приступ смеха мог одолеть Митрофана при самых неожиданных обстоятельствах, в том числе тогда, когда требовалось соблюдать тишину или серьезность. Поэтому Артемонов, которому не по чину было ходить в одиночестве, предпочитал появляться перед начальными людьми полка в сопровождении Якова Иноземцева, который был куда сдержаннее, да и выражение лица имел более солидное. Митрофан был также грамотен, поскольку в родном селе состоял в церковном клире и, благодаря этому же, мог неплохо справлять требы, и иногда проводил для роты и всех желающих воскресные службы. Как вообще этот добродушный и смирный крестьянский сын оказался в войске, оставалось не до конца ясным – как и Иноземцев, Наумов много распространяться о своем прошлом не любил, и говорил только что-то смутно о разделе земли между родней, и о ссоре с властями соседнего большого монастыря.