Как вольных людей с неясным прошлым, так и даточных крестьян было здесь, как и в любом солдатском полку, великое множество: только половину рядовых и урядников составляли городовые дети боярские, да и то настолько безродные и бедные, что рядом с ними и Матвей Артемонов выглядел почти думным боярином. Однако производство в офицеры посадского человека и пахаря, обещавшее обоим в скором будущем дворянство, мимо грезивших таким служебным ростом боярских детей, могло вызвать много косых взглядов и их неизбежное следствие – поток челобитных полковому воеводе, да и повыше того. По этой причине Артемонов выдавал Якова за сына стрелецкого сотника, а Митрофана – за беспоместного сына боярского Новгородской земли, и, хотя и с кряхтением, скромное дворянство матвеевой роты приняло такое назначение. Выбрал же Иноземцева и Наумова Матвей в свои ближайшие помощники не только за их способности и разумное поведение, хотя это и было для дела важным, но еще и желая избежать местничества и соперничества, которое неизбежно возникло бы, назначь он поручиком и прапорщиком хотя бы самых худородных дворян. Те непременно начали бы выяснять родословную Матвея, где служили и в каких битвах отличились его предки, и, разумеется, вывели бы, что их собственный род ничем не хуже рода Артемоновых, а, раз так, с чего бы Матвею ими ведать? К тому же, служба в солдатах для дворян сама по себе казалась уроном чести, и шли на нее, тем более в рядовые, лишь из желания выслужиться, и не имея для этого другой возможности. Такое рассуждение было вполне разумным, ведь именно на немецкие полки, включая и солдат, было в последние годы в первую очередь обращено внимание царя. Играло немалую роль и жалование – небольшое, но выплачивавшееся точно в срок. Остаться же в рядовых после нескольких месяцев службы было бы сущим кошмаром для детей боярских, и они смотрели на немногочисленные полковые офицерские должности, как оголодавшие волки на заблудившихся овец, но при этом получение такой должности казалось каждому из них лишь началом славного воеводского пути. Таких честолюбивых мыслей были совершенно лишены Иноземцев с Наумовым, для которых их нынешнее положение превосходило любые посещавшие их ранее несбыточные мечты, мериться родовой честью с капитаном роты им также не могло прийти в голову, и поэтому для Артемонова они были идеальными подчиненными: надежными, рассудительными, и не только исполнительными, но и с жадностью искавшими любую возможность себя проявить. Сейчас Матвей с удовлетворением наблюдал, как шустро и слажено Яков и Митрофан выполняют его поручения, и думал, что, случись им пережить этот поход, дворяне их них получатся совсем не плохие. Впрочем, наблюдение за солдатами роты самого Артемонова не требовало больших усилий, поскольку на каждые полтора-два десятка служивых приходился въедливый сержант или капрал из тех самых рвущихся к офицерству боярских детей. Если дворяне, считавшие подобную черную работу недостойной себя, или просто не подготовленные к ней всей своей прошлой жизнью, еще могли отлынивать, лениться и ругаться втихаря на капитана, то даточные и вольные работали не за страх, а за совесть. Родившиеся и выросшие в нищете и грязи, похоронившие по полдюжины своих маленьких братьев и сестер и побывавшие сами не раз на грани жизни и смерти, проводившие все светлое время каждого дня в беспросветной и, главное, зачастую бесполезной из-за прихотливости северной природы работе, они рассматривали свое попадание в войско как большую удачу и возможность для еще больших жизненных успехов. Работа по рытью шанцев не казалось им слишком тяжелой, и, если бы не постоянная бескормица, сырость и грязь, они и вовсе бы воспринимали это занятие как своего рода развлечение. Сложнее было с солдатами других рот, для которых Артемонов не являлся, в общем-то говоря, начальником, и которые не могли не чувствовать ехидного и равнодушного отношения собственных командиров к этой службе. Но, стараниями Иноземцева с Наумовым, и они работали неплохо, хотя и имели свойство куда-то исчезать с течением времени.

Пока перемазанные глиной и насквозь мокрые служивые пытались хоть как-то привести себя в порядок, раздался стук копыт, и на ближайшем пригорке показалась примечательная пара всадников, сопровождаемая позади десятком рядовых драгун. Поскольку оба были старыми знакомцами Матвея, Артемонов с досадой отвернулся в сторону. Одним из всадников был непосредственный начальник Матвея, руководивший в полку солдатской шквадроной, скотской земли немец, майор Филимон Драгон – тот самый, что минувшей зимой вынужден был, так неожиданно для себя, показывать навыки владения оружием на смотре боярина Милославского в древнем монастыре. Его одежда представляла смесь московского и немецкого платьев. От неуместных в здешнем климате панталон Драгон отказался, однако все же носил длинные ботфорты и растопыренные в разные стороны короткие штаны. Жакет, воротник и, разумеется, украшенная пушистыми перьями шляпа были вполне немецкими, однако сверху они были прикрыты охабнем с меховым воротом. Второй же всадник был ни кто иной, как матвеев земляк Серафим Коробов, так счастливо избежавший определения в немецкие полки, но оказавшийся теперь, по странной причуде судьбы в одном войске с Матвеем, в поместных сотнях. На Серафиме красовался кафтан из совершенно невероятной светло-голубой материи, расписанной золотыми и зелеными канарейками, прятавшимися среди кудрявых ветвей и листьев. Матвей подумал, что такой наряд, должно быть, немало забавляет защитников крепости, и поэтому они щадят его обладателя – не стреляют по такой яркой мишени. Объединял этих двух совершенно разных, на первый взгляд, людей общий талант к добыче съестного, не оставлявший их даже в этой, бедной и много раз уже разоренной проходящими войсками, местности. Майору Драгону, по его собственным рассказам, удавалось мастерски угонять скот чуть ли не во всех странах Европы, а Серафим уже в этом походе снискал себе славу непревзойденного огуречного и морковного татя. Он свысока, гарцуя на коне, разглядывал невзрачное воинство Артемонова. Высокомерие Коробова, помимо законного чувства превосходства сотенного дворянина над солдатской чернью, объяснялось еще и исключительной удачей, которая сопутствовала ему сегодня в его поисках: через седла драгун были перекинуты набитые битком тяжелые мешки, наполненные, судя по их очертаниям, как с зерном, так и всевозможными овощами. Не остался без добычи и опытный майор: за отрядом гнали небольшое стадо тощих и грязных свиней, удивительно, как с грустью подумал Матвей, напоминавших своим видом его самого и его подчиненных.

– Ваша милость! – учтиво обратился Драгон к Матвею на родном языке, – Неужели Вы вынуждены обременять себя столь тяжелой работой в такой приятный день?

На тяжелую работу Матвей вышел по личному указанию майора Драгона, а день был очень далек от приятности, однако по традициям скотских и английских немцев полагалось всегда хвалить погоду, или, во всяком случае, не спорить с теми, кто ее хвалит.

– Увы, господин майор! – отвечал Матвей на том же наречии, – Разумеется, в такой день я предпочел бы проводить время иначе.

– Мне очень жаль, что я не могу разделить с Вами нашу с князем Коробовым богатую добычу – я должен доставить все это, до последней луковицы, к шатру воеводы. Но, надеюсь, мне удастся припасти что-то и для своего обеда. Жду Вас, капитан, вместе с Вашими верными оруженосцами!

Майор коснулся шляпы, слегка поклонился, и поехал дальше.

– Князь Коробов! – крикнул Матвей вслед удалявшемуся Серафиму, – Зачем Вы от нас скрываете, что уже пробрались в крепость, и отняли там у какой-то шляхтянки ее платье?

Возмущенный Серафим, не оборачиваясь, пришпорил коня.

Артемонов развернулся к крепости, и начал разглядывать ее серые бугристые стены и приземистые башни, видневшиеся из-за них каменные домики, шпили костелов и маковки православных церквей. Он не мог себе представить, как ни старался, как их полуголодному и не слишком многочисленному воинству удастся одолеть эту крепкую, хотя и обветшалую местами цитадель. Пространство, отделявшее расположение московских войск от крепости, казалось огромным, особенно не раз пробиравшемуся по нему под пулями и ядрами Матвею, а вырытые шанцы – маленькими и убогими. Стоит ли и вовсе игра свеч, или весь их труд пойдет прахом, когда литовцы первыми же выстрелами перебьют половину наступающих, а вторую половину отгонят на версту от стен? Об этом Артемонов старался не думать. Ко всем прочим неприятностям прибавлялось и то, что какие-то злые силы постоянно срывали земляные работы или уничтожали их плоды. Шанцы то и дело заваливало землей, там рушились перекрытия, пропадали лопаты и кирки. Те, кто творил эти пакости, прекрасно знали где, когда и как копаются окопы, и всегда выбирали для своего вредительства самое подходящее место и время. Осажденные, без сомнений, делать этого не могли, так как даже если бы ляхи и решились на вылазку через какой-то неизвестный русским тайный ход, они попросту не могли знать так хорошо ни расположение шанцев, ни того, где они охраняются, а где – нет. Получалось, что врагов надо искать среди своих, подозревая по очереди всех обитателей лагеря, что было и тяжело, и неприятно. Матвей, забывая о прочих делах, целые дни проводил в размышлениях о том, кому бы такое воровство могло быть выгодно, кто имел возможности его творить, и кто мог быть так хорошо осведомлен обо всех работах, даже еще не начавшихся. Он скрывал эти случаи от начальства и большинства сослуживцев, так как те непременно обрушились бы на немецких офицеров, и использовали бы этот повод, чтобы свести с ними счеты. Артемонов же чувствовал, что немцы не могут быть в этом замешаны, хотя затруднился бы ясно обосновать свои ощущения, тем более враждебно настроенным слушателям. Главным образом, дело было в том, что эти наемные служаки никак не могли были быть заинтересованы помогать осажденным литовцам. Их интерес заключался в регулярном получении жалования и продвижении по службе, а и то, и другое зависело от успешности ведения боевых действий, воеводских отписок и донесений дьяков Тайного приказа. В тонкости отношений русских, поляков и литвинов между собой они меньше всего желали вникать, и всегда, когда речь заходила о политических вопросах, держались подчеркнуто отстраненно, с ледяной и равнодушной вежливостью. Они и командовать подчиненными им русскими офицерами старались так, чтобы не вызывать ссор и противодействия с их стороны, и часто выполняли самые дурацкие распоряжения воевод, лишь бы не вызвать их гнева. Точно таков был и начальник Матвея, Филимон Драгон: он явно стремился подружиться с Матвеем и заручиться его поддержкой, тем более, что Артемонов был одним из немногих собеседников, с кем шотландец мог поговорить на родном языке. Свою власть над Артемоновым и прочими офицерами шквадроны, в отличие от всегда кичившихся своим положением московских воевод и дьяков, он проявлял крайне редко и неохотно. Поэтому самим срывать ту работу, от которой зависело их служебное положение и денежное благополучие, немецким начальным людям было никак не с руки. Но объяснить это землякам-московитам, подозревавшим немцев в самых тяжких грехах уже из-за их наряда и вероисповедания, было бы очень тяжело. Конечно, иноземцев могли и подкупить. Однако, именно по причине неискоренимого недоверия к ним, немцы находились под таким внимательным наблюдением, что к ним и муха незаметно подлететь не могла. Но, может быть, еще давно, до прибытия в Московское Царство, они были совращены давними врагами Руси? Этого нельзя было ни доказать, ни опровергнуть, и поэтому полностью исключить злонамеренность немцев даже не веривший в нее Артемонов полностью не мог, и это еще больше угнетало Матвея. Он вздохнул, и решил, чтобы разогнать мрачные мысли, поехать вместе с Яковом и Митрофаном на обед к Драгону. Обеды эти отличались всегда добротностью приготовления, и сопровождались основательными возлияниями. Майор научил своих подчиненных перегонять не ржаную бражку, а пиво, получая таким образом в большом количестве необычный, но примечательный по вкусу напиток. Драгон с большим занудством относился к перегонке, утверждая, что для качества напитка имеет значение и то, где был выращен ячмень, и то откуда бралась вода, и еще тысяча всяких мелочей. Матвей же полагал, что, может быть, в мирное время все это и имеет значение, но при осаде забытой Богом в лесах и болотах крепости важно лишь немного расслабиться и согреться. Предвкушая радости обеда и дружеского общения, Артемонов поднялся и направился к своей лошади, но тут увидел несущуюся к нему во весь опор фигуру, в которой угадывался дьяк Приказа Тайных дел Илларионов. Поспешность дьяка предвещала не самые приятные вести.