Война началась удачно для Московского царства. Уже в первые недели похода, со всех краев Смоленщины, Восточной Беларуси и Ливонии стали стекаться в ставку вести о взятии городов и городков, был осажден и должен был вскоре пасть и сам Смоленск. Однако для Бориса Семеновича, который начинал войну одним трех крупнейших воевод, она складывалась совсем безрадостно. Из-за его ошибки, произошел разлад в движении нескольких полков, они не смогли в нужное время и в нужном месте соединиться, из-за чего крупным отрядам поляков удалось избежать разгрома, и они теперь, вместо того, чтобы сидеть в темнице в Москве, доставляли много неприятностей московитам. Сам Борис Семенович, разумеется, считал эти обвинения вопиюще несправедливыми, и говорил, что если он в чем и повинен, так это в том грехе, что увидев как-то оборванных и оголодавших ратников одного из полков, Шереметьев отпустил их в тыл, а не отправил на убой. В самом же неудачном маневре князь, по его словам, не только не был, но и не мог быть виноват, поскольку вовсе не руководил задействованными в нем полками. В глубине души старый царедворец понимал, с чем была связана опала, хотя и предпочитал о том помалкивать: решая вопрос с отпуском служивых, он имел неосторожность опираться на человеческие чувства и здравый смысл, поэтому отпустил их самовольно, не ставя в известность царя и не запрашивая царского указа. Бессмысленную гибель подчиненных ему бы простили, но самовольство – никогда. Поэтому, когда князь Борис совершил этот промах, использовать его для объяснения военной неудачи и удара по самому князю для его противников при дворе было уже детской задачкой. Таким образом, Шереметьев оказался в опале, и послан был штурмовать маленькую крепость на самой окраине Смоленщины, неожиданно оказавшую сметавшему все на своем пути московскому войску упорное сопротивление. А называлась крепостишка не иначе, как Шереметьин – это была столица древнего удела рода Шереметьевых, от которой он и получил свое названия. То ли в насмешку, то ли в утешение, но князь Борис с сыновьями был, после своей неудачи, направлен царем именно сюда. Артемонов нисколько не сомневался, что с Шереметьевым обошлись несправедливо, и просто воспользовались его промахом, при дворе это умели, однако, положа руку на сердце, он не назвал бы князя Бориса прирожденным военачальником. Шереметьев был образцовый московский помещик из крупного рода, добродушный, хлебосольный, но далеко не воинственный. Он, безусловно, был убежден в глубине души в том, что старомосковское дворянство уже по самой своей природе стоит выше всех остальных ветвей человеческого рода, и эта убежденность проявлялась порой в его поведении, однако не делала его ни жестоким, ни высокомерным, даже и к самым низшим по положению людям. Проведя почти всю сознательную жизнь при дворе, он неплохо разбирался в государственных делах, а еще больше – в делах того мирка, который окружал царя в его повседневной жизни. Но и здесь Борис Семенович не стремился лезть на рожон, предпочитая скорее выказывать исполнительность, нежели блистать умом или красноречием – а ни того, ни другого лишен он не был. Войну же, тем более с непобедимой до той поры Республикой, князь воспринимал как стихийное бедствие, которое нужно перетерпеть, но только не как случай показать себя. С самого начала похода он старался проявить наиболее возможную исполнительность и преданность, и поэтому особенно сильно проклинал себя за допущенный промах, шедший прямо в разрез со всей линией его поведения. В этом отношении сыновья князя Бориса – старший, уже знакомый Матвею Никифор, и младший Александр – заметно отличались от отца. Оба были не лишены способностей к военному делу и воинственного пыла, а у Никифора, на взгляд Артемонова, его было даже с избытком. Оба обещали стать со временем хорошими воеводами, но сейчас оба были юношами, не достигшими и двадцатилетнего возраста.

Сам Артемонов, разжалованный после двух боев с казаками в солдатские поручики, был отправлен в полк Шереметьева в ссылку. Тяжесть наказания подчеркивалась тем, что и сам воевода, к которому направлялся Матвей, был опальным. Но Шереметьев, отлично разбиравшийся в людях, быстро приметил Артемонова, а когда выяснилось, что Матвей был под Смоленском двадцать лет назад, то князь Борис, сам бывший участником того похода, немедленно произвел Артемонова в капитаны, проявив еще раз немалое своевольство. Но благодаря военному опыту и знанию языков Матвей быстро приобрел влияние куда большее, чем полагалось бы обычному капитану, и стал связующим звеном между воеводой и служилыми немцами, а заодно и советником князя Бориса по вопросам войск немецкого строя, которых Шереметьев не знал, не хотел знать, и боялся, как черт – ладана. Сказывалось и то, что за Матвеем тянулось слава "непростого" человека, который не раз удостаивался личных бесед с царем Алексеем, и, хотя и попал теперь в опалу, явно был у государя на примете. А Шереметьев лучше многих знал, как быстро царская опала может смениться милостью, поэтому, кроме прочего, и держал Артемонова поближе к себе. Наконец, Матвей был другом Никифора Шереметьева, который никак не мог забыть их совместной службы и приснопамятного царского выезда. По всем этим причинам, Артемонов, единственный из начальных людей его чина, был постоянным участником военных советов, и порой от всей души завидовал обычным капитанам, которые не должны были в советах участвовать, и могли спокойно заниматься обучением своих солдат.

Поскольку участие в таком собрании требовало хотя бы каких-то проявлений высокого положения от каждого из собравшихся, Матвей велел Иноземцеву с Наумовым тщательно вычистить платье и лошадей, накинуть отбитые в каком-то бою у ляхов красивые плащи, и, держа в руках полагавшиеся им по чину посеребренные протазаны, следовать за ним чуть позади. Появление такой процессии произвело самое глубокое впечатление на воеводу, который встречал всех на крыльце своей избы, и даже на двух высоченных мрачных дворян, стоявших за ним навытяжку и державшихся за рукояти сабель.

– Матвей Сергеич, ну и выезд! Похлеще пана Гонсевского. Да вы слезайте и проходите без церемоний, авось мы не ляхи. Демидка! Угости офицеров.

Подбежавший слуга в красивом кафтане поднес Матвею и его спутникам по чарке столового вина в посеребренных кубках. Иноземцев с Наумовым, как и всегда в таких случаях, налились чувством собственной важности, задрали подбородки, принимая вино от дворового, и осушили кубки с такой лихостью, что даже много повидавший Шереметьев довольно кивнул.

– Погодите! – закричал стоявший здесь же возле избы Никифор, – Куда же без благословения к такому важному делу? Твое святейшество, благослови!

Упитанная пятнистая дворняга, подобранная и обученная Никифором, присела на задние лапы скрестила в воздухе передние, и сделала ими движение, и правда, весьма похожее на патриаршее благословение. Старший Шереметьев побагровел.

– Ах ты, скоморох! Смотри, запорю поганца! Раз получил ты без ума и без заслуг чин царского стольника, так хоть его не позорь. Да и весь род наш тоже!

Никто, включая самого Бориса Семеновича, не мог без смеха смотреть на никифорову дворнягу – Митрофана Наумова каждый раз приходилось чуть ли не водой отливать – но такие шутки над особой всемогущего патриарха были далеко не безобидны, и даже если прощались сейчас, в силу военного времени, могли со временем выйти боком не только Никифору, но и всему шереметьевскому семейству.

Артемонов пришел на совет одним из первых, и провел с четверть часа, общаясь с Шереметьевым и его сыновьями. Одним кубком вина, а, точнее говоря, какой-то хитрой настойки, изготовлявшейся по особому шереметьевскому рецепту, дело не обошлось, и к началу совета Матвея покинули обычные заботы и раздражение, ему стало тепло и приятно, и все люди вокруг казались милыми. В избе воеводы пахло едой, печным дымом, сосновой смолой и воском от свечей, и этот домашний запах расслаблял и успокаивал.

В совете участвовали трое Шереметьевых, отвечавшие вместе за войска старого строя: поместную конницу, стрельцов и пушкарей. Конницу ведал Никифор, стрельцов опекал Борис Семенович, который, по своей дородности, не слишком любил ездить верхом, а пушкари, как не требовавшие большой заботы и попечения, были отданы Александру. У пушкарей был свой голова, хорошо знавший дело, и задачей младшего Шереметьева было просто не мешать ему, да следить за тем, чтобы у пушкарского наряда всегда было достаточно коней и подвод. Когда же однажды князь Борис предложил позвать и пушкарского голову на совет, Никифор с самым искренним недоумением поинтересовался, не полагает ли отец, что нужно позвать еще и представителя от чухонцев. Борис Семенович пожал плечами и больше об этом не заговаривал. Александр же очень ответственно относился к своим обязанностям, и пушкари его искренне любили. Это был молчаливый парень, едва ли шестнадцати лет от роду (имевший уже, однако, чин стряпчего), невысокого роста и не отличавшийся статью отца и брата, к тому же и темноволосый, и Борис Семенович с Никифором часто, глядя на него, пожимали плечами: мол, в кого это у нас Сашка уродился? Младший Шереметьев не мог этого не чувствовать, и поэтому стремился, порой с преувеличенным старанием, доказать, что он ничем не хуже, и вполне достоин представлять древний род.