Глава 4

Расставшись с Филимоном, Матвей отправился к своим сослуживцам, но, воодушевленный красотой ночи, а также и выпитым за ужином, он решил пройти более длинной, но и более красивой дорогой, вдоль кромки леса. Он искренне радовался тому, что его подозрения насчет шотландца развеялись, однако слова майора по поводу Алмаза Илларионова казались странными. Ну кому же не известно, что Алмаз – орудие могущественных сил? Известно и каких: государева Тайного приказа, а значит, и самого царя. Неужели Драгон имел в виду, что Илларионов служит и подчиняется не только государю, но и кому-то еще, также могущественному? Увлеченный этими мыслями, Матвей уклонился от дороги еще сильнее, чем хотел, и теперь, в ночной полутьме, плохо уже представлял, где оказался. Место было низинное, тумана здесь было больше чем везде, и был он гуще. Вдалеке Артемонов увидел отблески костров, повеяло запахом дыма, а из лесу донеслось стройное, по-своему приятное, но дикое пение, сопровождавшееся ударами барабана и звуками чего-то вроде скрипки. Слов песни было не разобрать, но казалось, что поющие как будто призывают кого-то, кого и сами опасаются. Матвей понял, что оказался неподалеку от поселения чухонцев и именно в то время когда те, вероятно, справляли какие-то свои языческие обряды. Сердце Артемонова забилось быстрее. Испуг его переходил в раздражение против князя Шереметьева, который не только завел при полке деревеньку с крепостными, но и еще и не мог их отвадить от поганых обычаев, которых они придерживались с вызывающей наглостью. Да и то сказать: не подают ли чухонцы этим дымом и пением каких-то знаков осажденным? А главное, Матвей окончательно запутался, и не понимал, куда ему теперь идти – положение было глупейшее. Что подумают сослуживцы, если он будет всю ночь отсутствовать? Вряд ли что-то уж слишком хорошее, для хорошего ночами в одиночку не бродят, тем более, что ни одной бабы, кроме как в крепости да у чухонцев, на много верст вокруг нет. Тут из лесу раздался странный звук, похожий на уханье филина, но издаваемый совершенно точно не этой птицей. К тому же, филин – птица очень тихая и острожная, а ухавшее существо трещало ветками, и топало, явно приближаясь к Матвею. Обернувшись в сторону, откуда доносились звуки, Артемонов увидел два круглых ярко-желтых глаза, пристально смотревших на него и немного поблескивавших. Поскольку опасность, затаившаяся в лесу, угрожала не только телу, но и душе, Матвей, недолго думая, бросился бежать, крестясь и читая молитвы на ходу. Существо в кустах ринулось вслед за Артемоновым, еще громче ухая и ломая ветки. Для Матвея лучше всего было бы выбежать на ближайший свободный от леса пригорок, но пригорок этот, как на беду, находился всего в паре десятков саженей от крепостной стены, и там Артемонова могли легко расстрелять стражники, да к тому же эта внезапная стрельба переполошила бы весь лагерь и могла привести Бог знает к каким последствиям. Поэтому Матвей решил, что если и суждено ему погибнуть по собственной глупости, то хотя бы своим сослуживцам он постарается не навредить, и продолжал бежать вдоль кромки леса, все быстрее и быстрее. Преследователь не отставал, и Артемонов уже видел, оборачиваясь, очертания фигуры, похожей на человеческую. Когда Матвей из последних сил ускорил ход, он услышал из кустов хриплый, задыхающийся и очень знакомый голос:

– Матвей! Да стой ты, черт, не угонишься…

Когда изумленный Артемонов остановился, то из лесу выбежал никто иной, как подьячий Котов, который обессилено повалился на траву и пытался восстановить дыхание. Он был в обычном своем платье, но весь грязный и заросший щетиной, покрытый какими-то веточками, кусками коры и хвои. Видно было, что в лесу подьячий провел немало времени.

– Ну… здравствуй. Силен… же ты бегать. Молодец… Литовцам точно тебя не взять.

Испуг Матвея превратился опять в раздражение.

– Да что же ты, скотина безрогая, меня пугал!? Чуть не помер со страху из-за тебя, дурака. Нельзя, что ли, было просто позвать, и из лесу выйти?

– Да я… думал… может, ты не один, а с кем-то. Да потом… думал, ты сам в лес ко мне зайдешь… А ты вон какой пугливый… оказался.

– Не зли ты меня, Григорий, я и так злой. А что за глаза желтые там были?

– Какие глаза? Не видел ничего, но вроде… не мои – раньше, говорят, они у меня серые были.

– Тьфу!

Поостыв, Матвей подумал, что не от хорошей жизни подьячий начал бегать по лесам, но решил, что человека, оказавшегося в таких необычных обстоятельствах, лучше не подвергать расспросам, а подождать, пока он сам что-то расскажет. Он помог Котову подняться, а тот, отряхнувшись и придя в себя окончательно, достал из-за пазухи странного вида бутыль из древесной коры, и предложил Матвею выпить.

– А что это за отрава?

– У чухонцев стащил. Приятная такая, с травками-муравками. Глотни за встречу.

– Давай, что ли, присядем.

Приятели нашли поваленное дерево, лежавшее в живописном месте на берегу лесного ручья с размытыми песчаными берегами, под сенью высоких дубов и сосен. Звезды светили еще ярче и птицы пели еще громче, чем час назад, а впереди виднелось покрытое туманом поле. Матвей с Григорием, напившись сперва воды из ручья, посидели какое-то время молча, пока Котов, наконец, не заговорил.

– Интересно, небось, тебе, Матвей Сергеич, как я тут оказался? Погоди, все расскажу, но начну издалека немного.

Григорий начал свой рассказ с того, как привез в съезжую полковую избу рыжеволосую казачку с ее маленьким сыном. Афанасий Ордин допросил девушку, и стал, почему-то очень доволен. Точной причины радости стольника Котов так и не смог определить, но это, вероятно, было как-то связано с противостоянием Ордина с Юрием Долгоруковым, поскольку Григорий слышал, как тот бормотал себе под нос что-то вроде: "Ох, и попляшет у меня теперь князек!".

– Погоди, а что же тот, кучерявый? Какое он к рыжей этой имел отношение?

– Какое? Да Бог его знает, какое – сбежал он, аспид, по дороге. Вдоль балки мы ехали, так он отвязался тайком, и чуть мы со служивыми отвлеклись – его как ни бывало, скатился вниз и уполз, как гадюка. Поискали мы в лесу его, конечно, для приличия, но разве там найдешь… Так вот.

Радость стольника Ордина, по словам подьячего, оказалась недолгой. Вскоре в полк прискакал сам князь Юрий Алексеевич Долгоруков, в самом дурном расположении духа, отвел Ордина к себе в шатер, и там долго с ним разговаривал.

– Так вот, Матвей, после того разговора две вещи случились с Афанасием: во-первых, на тебя он обозлился очень. Опять-таки, не знаю точно – почему, но думаю, что с той каретой и боярыней в ней как-то связано. Ну, а во-вторых…

Во-вторых, по словам подъячего, князь немедленно забрал из съезжей избы девушку с малышом, отвел их подальше от лагеря, мать пытал недолго, а вечером обоих сам повесил тайком в лесу.

– Никто, Матвей, того не видел, а мне вот довелось. Врагу не пожелаешь. Мальчонка-то уж больно князя полюбил, вся плясал вокруг него: "Дядя-дядя!". Ну, а князь мешок на него, и в петлю, а мамку за ним следом. Но, правда, оглушил ее, прежде чем сына вешать. Зверь он, Матвей, не человек. А все же какая-то особая причина у него была, а то не стал бы сам да тайком, холуям бы своим отдал. Тому же Илларионову, иуде.

– Неужели и Алмаз ему служил?

– А то кому. Царю, конечно, он тоже служит, но царь-то далеко, Бог высоко…

Стольник же Ордин твердо заявил после этого Котову, что "гадюку эту", подразумевая Артемонова, он терпеть рядом больше не станет.

– Ну, а уж как он тебя к князю Борису Семеновичу сплавлял – это ты лучше меня знаешь.

Матвей рассказал вкратце о своем последнем разговоре со стольником, который пугал его грядущей царской немилостью, и советовал заблаговременно от нее скрыться. После же стычки с казаками, Ордин окончательно запугал оглушенного и плохо соображавшего Артемонова, и тот с радостью принял его предложение отправиться в полк князя Бориса Шереметьева с большим понижением в чине.

– Нет, Сергеич, обманул тебя стольник. Хитрый он, хотя и кажется, что прямой, как палка. Никакой немилости царской не было, и не должно было тебе быть, во всяком случае, я, грешный, ни о чем таком не слышал. Хотя время военное, разбираться бы долго не стали – могли и покарать, и наградить, могли и просто не заметить.

Избавившись от того, кого считал предателем, Афанасий Лаврентьевич вызвал Котова на доверительный разговор все на ту же полянку над рекой, долго и с каким-то надрывом говорил с ним, повторяя, что "от гнили избавились, ну а мы-то с тобой, Гриша, еще поборемся? Поборемся ведь?".

– Поборолись… Ну да что о грустном. У тебя-то здесь как, опальный?

Матвей ответил, что в общем-то как у всех, и рассказал вкратце о странных происшествиях с шанцами, надеясь, что проницательный и всезнающий подьячий что-нибудь да расскажет или посоветует.

– Алмаз это, – уверенно заявил Котов, толком не дослушав Матвея. – Он, он. Что уж у Афанасия Лаврентьевича получилось, так это сволочь эту следом за тобой отправить. Ты просто за ним проследи. А лучше еще так сделай. Расскажи ему про новые работы, или где припасы строительные лежат, чтобы он один знал. Увидишь, дня не пройдет, что-нибудь там да приключится. Эх, ну и девки у чухонцев! А поют – чисто сирены! – неожиданно сменил тему Котов, – Было бы время, подольше бы там задержался.

Артемонов подивился двум вещам: тому, как легко Котов перемещался в темноте в лесу, а также и тому, что даже в таких трудных обстоятельствах подьячий не теряет интереса к прекрасному полу.

– А ты-то как, Григорий? В лесу, один… Нет, если не хочешь…

– Отчего же! – с вызовом ответил Котов, и тут же принялся стаскивать с себя подранный и грязный кафтан, чем окончательно привел Артемонова в замешательство.

– Да что ты! Ой… Давай помогу!

Когда Котов, яростно рыча, сбросил с себя одежду, он повернулся спиной к Матвею, и тот увидел отвратительную, блестяще-черную в лунном свете череду шрамов, шедшую от лопаток к пояснице Григория.

– Вот так мы, Матвей, с князем поборолись. Не прощу, не прощу!

Подьячий схватил сброшенный кафтан и зарылся в него лицом.

– Григорий! Чем тебе помочь? Скажи, все сделаю.

– Чем? Отдай должок, полковник. Помнишь, там, у деревни?

– Помню.

– Так вот. Хочу в Польшу бежать. Помоги, дай лошадь и скажи, где безопаснее проехать.

– Сделаю, Григорий, слово дворянина!

Приятели посидели молча, приложились по паре раз к бутылке с колдовским чухонским снадобьем, полюбовались на начинавший уже заниматься далеко-далеко рассвет. Котов натянул обратно зипун, и, казалось, повеселел немного. Матвей, подметив эту перемену настроения, поинтересовался:

– Что будешь в Литве делать, Гриш? С нами воевать пойдешь, Долгорукову мстить?

– Нет, я в Республике задерживаться не собираюсь – поеду дальше, в Голландские штаты или в Англию. А оттуда, может, и за океан, но не сразу.

– Отчего же не сразу?

– Книгу хочу написать, про наше Московское царство.

Артемонов поневоле рассмеялся.

– А что? Многие немцы, у нас побывав, книги пишут, да такие, что хоть плачь, хоть смейся. А ведь по тем книгам нас и запомнят. Я на Москве немцев много насмотрелся, и давно им удивляюсь: в том месте, где мы – дураки, они – умные. Ну а в чем мы умные – в том они ну такие дурни. А может, это на нас удивляться надо… А книгу я хорошую хочу написать, подробную, я ведь про наши московские обычаи немало знаю. У меня и записи есть, вот, – Котов извлек из под грязного кафтана еще более потрепанный бумажный свиток, – Но свитки все – вещь ненадежная, поэтому я все запоминаю и в голове стараюсь держать.

– И что же, думаешь, напечатают это немцы, денег заплатят?

– Насчет денег не знаю, не за ними гонюсь, а вот напечатать – точно напечатают. Не было еще такого, чтобы русские сами про себя писали, кроме как в летописях. Поможешь?

Артемонов приобнял подьячего.

– Ну как же не помочь, Григорий Карпович! Только и ты мне помоги – выведи с этого болота проклятого, а то я пока от твоей милости бегал, заблудился совсем.