Поговорив с дьяком, Матвей решил, что рытье шанцев, чтобы не думали о нем Бунаковы, Бюстовы, Шереметьевы и прочие, можно на день и прервать, и посвятить, наконец, его весь учениям. Тем более и погода выдалась на удивление ясная, и уже на рассвете солнце светило ярко и припекало довольно сильно. Таким началом дня не следовало обманываться, поскольку ясное утро в этих краях почти всегда сменялось пасмурным полднем, а затем, очень часто, дождливым вечером. Поэтому Матвей поднял роту спозаранку, и уже к полудню они успели отработать и стрельбу, и бой с пиками, и даже немного поединки со шпагами, которыми, как на грех, решили почему-то снабжать солдатские полки вместо привычных бердышей. Оружие это прекрасно подходило для дуэлей благородных господ, однако было почти непригодно для жестоких рукопашных боев, предстоявших солдатам Артемонова и других рот. Все служивые были рады, как хорошей погоде, так и отмене земляных работ, после которых обычная военная муштра казалась отдыхом, и выполняли все упражнения с большим воодушевлением. Оказалось, что не так уж подчиненные Артемонова больны и истощены, как он думал. Прапорщик Наумов весело скакал вдоль строя с огромным ротным знаменем, на котором, помимо креста и трех звезд, обозначавших номер роты в полку, Матвей велел изобразить еще и сову с хищным клювом и змеиным жалом. Поручик Иноземцев громким голосом повторял приказы капитана и не ленился сам показывать пример рядовым. Музыканты – барабанщики, литаврщик и сиповщик Савка, тринадцатилетний солдатский сирота, наряженный в немецкое платье, хотя и весьма драное и поношенное – превосходили самих себя, и приближались к казалось бы недосягаемому совершенству придворных игрунов боярина Шереметьева. Солдаты с удовольствием шагали под такую задорную музыку, чеканили шаг и старались выполнить все движения особенно стройно и красиво. Рота, хотя и условно, делилась на две части: мушкетеров и пикинеров (боярин Шереметьев не мог без путаницы и ругательств выговорить эти слова, и поэтому, когда все же приходилось, бубнил их непонятной скороговоркой). Мушкеты, как и короткие полупики были и у тех, и у других, однако пикенеры также носили длиннющие двухсаженные копья. И мушкеты, и древки копий, закупались по немалой цене в Европе. Мушкеты приобретали в основном в Голландии, где после Тридцатилетней войны остались такие запасы качественных ружей, что покупка их, даже с учетом дальнего и опасного перевоза через Архангельскую гавань, обходилась дешевле, чем собственное производство – впрочем, русских пищалей в полку тоже было немало. Мушкеты были настолько тяжелы, и давали такую сильную отдачу, что даже самые дюжие солдаты не могли из них стрелять без подсошника. Каждый мушкетер был опоясан банделерой: тяжелым кожаным поясом с подвешенными глиняными кувшинчиками с зарядами пороха. Основной трудностью при отработке стрельбы было добиться, чтобы все солдаты заряжали мушкеты с примерно одинаковой скоростью, и нажимали на курок не когда Бог на душу положит, а по команде, подаваемой с помощью боя барабана. Пока стрельба велась с места, выходило лучше некуда, но, как только рота начинала маршировать, солдаты, соответственно своему возрасту и силе, уставали в разной степени, и успевали зарядить ружья далеко не одновременно. Впрочем, это можно было считать мелкими придирками, а со стороны маневры роты выглядели очень достойно и внушительно. Короткие полупики изготавливались самым простым способом, и для их древков подходила почти любая палка. Тем не менее, это было самое главное оборонительное оружие пехоты, и солдатскую роту, огородившуюся такими рогатками, могла сбить с места разве что атака отборных польских гусар. От полупик сильно отличались длинные копья, древки которых делались из редкого на Руси ясеня, и их поэтому приходилось также закупать у немцев. Это было оружие не только оборонительное, но и наступательное, и солдаты, двигаясь строем с выставленными копьями, могли успешно теснить противника. Наконец, почти все рядовые роты были вооружены проклинаемыми всеми шпагами, которые были также дороги, как и бесполезны. Артемонов подозревал, что немцы, желая продать скопившиеся у них запасы шпаг, нарочно расхваливали их царю и боярам, а те, к сожалению, им поверили. Не желая идти с ними в бой, солдаты всеми правдами и неправдами добывали бердыши или сабли. Из каждого рядового нельзя было сделать превосходного фехтовальщика, однако Матвей, как мог, обучал подчиненным основным правилам клинкового боя. В те минуты, когда рота была занята, и его участия в маневрах не требовалось, Артемонов сражался на саблях и шпагах с Иноземцевым и, хотя и побеждал почти всегда поручика, получил от него несколько жестоких уколов, обещавших превратиться в огромные и долго не проходящие синяки.

Матвей собирался уже сворачивать учения, и отпускать служивых на обед, как вдалеке, со стороны тянувшихся вдоль речки рощ, показались фигуры всадников, которые рыскали, как волки, из стороны в сторону, постепенно приближаясь к роте Артемонова. Разглядеть их наряд пока было нельзя, однако они не были похожи ни на московских рейтар или сотенных, ни на литовцев или поляков. Быстро стало понятно, что рыскают странные гости не просто так, а внимательно и последовательно осматривают все недавно вырытые солдатами шанцы.

– Это что за новости? Яков, возьми людей, посмотри-ка, что за гости к нам пожаловали.

Но, отдавая этот приказ, Артемонов уже знал ответ на свой вопрос: по полю скакали казаки. Матвей, который с детства питал некоторую подозрительность к этому сословию, к тому же, многократно усилилившуюся после недавних происшествий, испытывал тревогу и раздражение. Всем в русском лагере было известно, что уже пару или тройку недель назад большой отряд запорожцев подъехал к крепости, вроде бы на помощь московитам, однако встал отдельно, в двух-трех верстах, и никто, кроме, возможно, воеводы Шереметьева и его свиты, казаков до этого дня не видел и дела с ними не имел. Какая бывает помощь от низовых, Артемонов недавно проверил на собственной шкуре, а поэтому невольно ожидал от их прибытия каких-то неприятностей.

– Яков! Скажи, пусть подъедут и представятся, как положено, а не хотят – пусть восвояси скачут, нечего им тут крутиться, – крикнул Матвей вслед Иноземцеву. – Прапорщик Наумов! Всем одеться и к ружью. Ружья приготовить к бою!

Когда артемоновские офицеры подъехали к казакам, те с готовностью собрались в одном месте, и вполне миролюбиво поехали дальше в окружении московитов. Наблюдая за этим, Матвей не увидел, как прямо рядом с ним, словно из-под земли, выросли четыре конные фигуры. Это было так неожиданно, что Артмонов вздрогнул, когда взгляд его, наконец, упал на всадников. И было чему удивиться! В середине, немного впереди остальных, стоял совершенно черный конь прекрасных, скорее всего, турецких кровей, на котором сидел наездник, одетый весь также в черные и темно-серые одежды, отчасти казацкого, отчасти польского покроя. Из оружия у него была сабля на поясе и пара пистолетов. Все это, как и седло и конская упряжь, выглядело очень дорогим и искусно сделанным. Пистолеты и рукоять сабли, как будто для того, чтобы лучше выделяться на темном фоне, были посеребрены и ярко блистали на солнце. У самого всадника был длинный оселедец и усы, такие же черные, как грива его коня. Кожа его была очень смугла и желтого оттенка, а глубоко посаженные темные глаза внимательно, но, скорее, по-доброму смотрели на Матвея. Трое других были также примечательны: на одном был красный польский гусарский ментик, турецкий шлемом и широченные шаровары, а второй был наряжен в какой-то совсем не воинственный шелковый наряд, состоявший из штанов и халата, прикрытый, однако, дорогим охабнем московского шитья. Наконец, третий казак был одет по-запорожски, но и он выделялся тем, что имел клочковатую и совсем не внушительную бороду.

Матвей, вместе с бывшими при нем урядниками, и казаки какое-то время молча рассматривали друг друга: первые с удивлением и замешательством, вторые – с хитроватым и веселым любопытством. Артемонов думал, что приехавшие, особенно черноволосый казак, совершенно точно, птицы непростые, и кто знает, кто из них выше чином, и кто кому должен первым представиться. Неловкое молчание прервал всадник на черном коне, он привстал на стременах и слегка поклонился Артемонову:

– Бог в помощь, капитан! Хороша сегодня погодка – самое то для учения. А! Атаман Иван Чорный, кошевой славного Войска Запорожского, – представился казак, увидев, что Матвей, хотя и немного оттаяв, продолжает молча смотреть на него. Говорил атаман на чистейшем русском языке, почти без следов малороссийского выговора, – Ну а ты, мосцепане, должно быть, капитан Матвей Артемонов?

Матвей кивнул. Он решительно не знал, как ему разговаривать с этим знаменитым атаманом, которому, по слухам, был сказан на Москве чин окольничего, с подчиненными которого он, еще недавно, обменивался выстрелами и сабельными ударами, и видел, как сам Чорный с боем пробивается к лесу, окруженный его отрядом.

– А славная была баталия в той деревеньке, и с неприятелем нечасто так красиво сразишься! – добродушно рассмеялся атаман, – Зажали вы нас – едва мы с товарищами ноги унесли, и то обманом, а многие там и остались, в земельке болотной. Правду говорят: крепки новые московские полки, тогда я и сам, грешный, в этом убедился. Жаль только, что между братьями такое приключилось… Ну да здесь всегда такая неразбериха, в этой Литве! Это уж ты мне, гомельскому шляхтичу, поверь. Что же, капитан, забудем старое?

– Что ты, атаман, я и не вспоминал. Чего только на войне не случится!

Чорный лучезарно улыбнулся, подъехал к Артемонову и по-дружески хлопнул его по плечу.

– Рад я, рад этому, капитан! Жаль: стоим неподалеку, а ваших милостей у нас в гостях до сих пор не видели! Заезжайте в любое время: горилки и саламаты для гостей всегда найдем, ну а песен веселых – тем более.

– Заедем, отчего же не заехать! Милости просим и к нам: живем скромно, но гостям всегда рады.

– Спасибо, капитан! Смотри-ка, а мы, получается, твоим приглашением уже воспользовались – к вам приехали.

Чорный рассмеялся, но тут же посерьезнел.

– Знаю, знаю – служба. Не могу государевых людей от дела отвлекать. Рад встрече, пан Артемонов, и всегда рад твоей милости услужить. Скажи, не могу ли чем помочь, мосцепане?

Артемонов, воспринявший этот вопрос как проявление вежливости, душевно поблагодарил атамана и сказал, что вроде, с Божьей помощью, справляется. В глубине душе Матвею было неприятно, что ему, царскому слуге, так покровительственно предлагает свою помощь казак, по большому счету – разбойник без роду и племени, человек, скорее всего, родившийся в холопском звании. Еще обиднее была мысль о том, что этот казак, похоже, и правда обладал такими возможностями, что мог бы запросто помочь во многих делах Матвею, а при желании – и сильно навредить. Но вообще Артемонов был рад такому разрешению старой ссоры, и с самой искренней доброжелательностью улыбался Чорному, который, вместе со своей свитой, собирался уже ехать восвояси.

В это время, однако, к ним подбежал запыхавшийся Митрофан Наумов и, с подобострастием глядя на Чорного, заговорил:

– Твоя атаманская милость! Помоги, никто, кроме тебя, не справится.

Артемонов с раздражением взглянул на прапорщика, пытаясь дать тому понять, что поведение его неуместно, но Митрофан с таким завороженным восхищением смотрел на атамана, что никакие взгляды не могли остановить его.

– Атаман! Есть у нас в драгунской шквадроне казачья рота, из городовых казаков. Ну, никакого с ними, чертями, сладу нет! Прости, атаман…

Чорный милостиво кивнул, показывая, что не обижается, и прапорщик может продолжать.

– Ты бы, твоя атаманская милость, поговорил с ними, может, тебя послушают!

– Довольно, прапорщик! С завтрашнего дня не будет у вас более образцовой роты, чем городовые эти… казаки. Мое слово.

Атаман церемонно поклонился сперва Наумову, затем всем остальным, и, неторопливо развернувшись, поехал прочь. Артемонов и Иноземцев с одинаково раздраженным выражением смотрели на прапорщика, а тот только пожимал плечами, почесывал бороду и добродушно улыбался:

– Матвей Сергеевич, а чего уж там? Вдруг, оно и поможет…

Артемонов, покачав головой, пришпорил лошадь.

Глава 6

Прошло несколько дней с тех пор, как Артемонов решил хитрым способом испытать дьяка Алмаза Ивановича, однако с обваливавшимися шанцами у западной угловой башни решительно ничего плохого не происходило, кроме того, что на следующий же день после разговора с Илларионовым к ним прибыл капитан Кларк с парой капральств своей роты, которые с большим усердием провозились там несколько часов. Работали подчиненные немца шумно, неоднократно вызывая на себя огонь со стен крепости, и так завалили большими кучами дерна и глины все вокруг, что подойти к шанцам теперь было одинаково трудно и московитам, и неприятелю. Сами же шанцы лучше от этого не стали, но и к худшему сильно не изменились. Получалось, что хитрый дьяк не имел отношения к порче окопов, или, чего также нельзя было исключать, учуял матвеевы подозрения и решил затаиться. Артемонов выслал нехитрое угощение в благодарность Кларку, и стал думать дальше.