Глава 9

Явившись раньше всех в полковую съезжую, усталый и разбитый Артемонов встретил там только такого же усталого и недовольного князя Шереметьева.

– Представляешь, Матвей – пропало вчера сразу пять бочек вина столового! Ну кто, скажи мне, столько может выпить? Ох, и пьют же у нас, Матвей, ох и пьют, а все ведь жалуются, что мало! Половину дворовых перепорол, а вторую половину не стал: жалко, да и что толку – один черт вина не вернуть, в такие чудеса я, Матвей, не верю. Ерошка еще исчез, дворовый, как сквозь землю провалился. А на него, страдника, все и указывает, что он к той пропаже касательство имеет. Да уж работай, не отвлекаю. Молодец, что с утра приходишь: кто рано встает, тому Бог дает. А то распустились все с этой осадой, скоро и вовсе на службу ходить перестанут…

Матвей сочувственно кивнул, а князь, безнадежно махнув рукой, удалился к себе в горницу. Артемонов и сам вскоре заснул, а когда проснулся, то увидел одного из сержантов своей роты, явившегося сообщить ему о том, что ночью опять засыпало один из шанцев, именно тот, который копался дольше всего, и который сложнее всего было теперь восстановить. Произошло это как раз тогда, когда пьяные казаки, под надзором офицерства третьей роты, мирно спали у себя в лагере. Вдобавок ко всему, в обед явился обессиленный и исхудавший Алмаз Иванович с темными кругами под глазами, и, бормоча что-то невнятное про князя, который его, как ведьма, заездил, слезно просил Матвея посидеть еще денек с приказными бумагами. Тому не оставалось ничего другого, как согласиться, поскольку дьяк, едва зайдя за перегородку, уснул и громко захрапел.

Артемонов продолжал вяло перебирать полковые бумаги, но мысли его по-прежнему кружились где-то под крепостными стенами, вокруг злополучных шанцев. Все запуталось окончательно: гранат и красной глины у запорожцев не нашли, напрямую ни в чем обвинить их нельзя, но значит ли это, что они не при чем? Точно не скажешь. А Алмаз Илларионов? С ним все то же, что и с казаками: и не обвинишь, и не оправдаешь, особенно сейчас, после его внезапного возвращения. Матвей почти не вникал в смысл написанного в многочисленных приказных рукописях, однако взгляд его не мог не выхватить знакомые слова в одной из бумаг, а слова эти были "Семен Проестев" и "Иван Прянишников". Вздрогнув так, что со стола на пол посыпался ворох бумаг, Матвей поднес грамоту к глазам и стал ее внимательно читать. Писана она была от лица боярина Бориса Семеновича Шереметьева, и полна была всяческих лестных слов по поводу Сеньки и Иванца, а в заключении предписывала выдать этим двоим приличное жалование тканями и серебром за какие-то их "всем ведомые" заслуги. Артемонов, после памятного дня в Кремле, ведал за Проестевым и Прянишниковым только ту заслугу, что они были как-то вовлечены в срыв рейтарского набора. А поскольку они, каким-то образом, оказались после миролюбивого челобитного приказа в самой гуще военных действий, вряд ли их приезд в полк князя Шереметьева был случаен. Матвей откинулся спиной на бревенчатую стену избы. "Ох, Борис Семенович, выходит, это ты у нас такой не любитель немецких полков… А кто бы мог подумать: всегда с немцами душа в душу, да и со всеми прочими". Много ли навоюет войско, в котором сами воеводы, из сословной гордыни, вредят делу? С этой грустной мыслью к Артемонову пришло и облегчение, ибо, если порча шанцев ведется под руководством самого князя, то на борьбу с ней и силы тратить глупо. Да и небезопасно. "А все же, самих Сеньку да Иванца отловить было бы не худо – корни не вырву, так, может, хоть ветки изменнические посеку. Отучу я их слуг государевых голодом морить да со службы спроваживать. А может, и тут я, как и с казаками и с Алмазом, не по той тропинке иду – тогда хоть про Бориса Семеновича можно будет плохо не думать" – рассудил Матвей и принялся увлеченно строить планы поимки зловредных дьяков, уже вовсе безо всякого внимания листая челобитные, сказки и росписи.

От этих занятий его отвлек громкий звук труб, литавр и барабанов, раздавшийся со двора – там, похоже, играл целый оркестр. Все, находившиеся в избе, с любопытством потянули голову ко входу, а оттуда вскоре появился уже знакомый Матвею дворянин, одетый еще пышнее прежнего, но все с тем же позолоченным посохом в руках. Величественным, низким голосом, дворянин объявил:

– Воевода его царского величества, великого князя и царя Алексея Михайловича, всея Великая и Малая, и Белая Руси самодержца Большого полка князь Яков Куденетович Черкасской!

Оркестр на улице своевременно заиграл особенно торжественно, и в избу, в сопровождении двух вытянувшихся в струнку оруженосцев, вошел и сам князь. Одет он был как обычно, в смесь московского и кавказского платья, а на голове его красовалась, вместо обычной шапки, удобная в походе пышная овчинная папаха.

– Борис Семенович! Ты моя душа родная, друг и брат мой названный! Не ждал, не думал уже, что доживу до такой радости, чтобы снова тебя видеть!

– Да что уж, Яков Куденетович, дорогой мой, чего бы уж тебе не дожить, такому молодцу… А я рад, ей Богу, больше тебя самого рад!

Черкасский не дал Шереметьеву продолжить свою речь и заключил того в крепкие объятия. Закончив радоваться встрече, воеводы уселись за стол в горнице, откуда Артемонов мог слышать их разговор.

– Яков Куденетович, дружище ты мое старое, как добрался? Дороги, говорят, совсем опасны стали.

– А! Где шакал не пройдет, там орел всегда пролетит. Лучше расскажи, что у тебя здесь? Я ведь не так просто приехал, а помочь тебе хочу. Вместе быстро врагов порубим, будем до самой Вильны гнать, обещаю!

– Да что уж… Поход как поход. Только я, гостя не накормив, разговаривать не могу, язык не ворочается. Ты уж мне, старику, не дай опозориться, будь так любезен сперва отобедать.

– Это можно, Борис Семенович, дорога дальняя была.

В горнице тут же забегали с подносами и кувшинами слуги Шереметьева, а во дворе, судя по доносившимся оттуда довольным возгласам, уже угощали свиту Черкасского.

– Ну все же, Борис, не томи, любопытство замучило. Чего у вас тут? Крепостишка уж не больно на вид грозная – стены как будто и на коне перепрыгнуть можно, а? – поинтересовался князь Яков, отдав должное крепкой настойке, сохранившейся, несмотря на бесстыдное воровство, в закромах Шереметьева, и закусил ее большим ломтем отбитого до толщины блина лосиного мяса с завернутыми в него маленькими жареными рыбками.

– Да так оно, и не так, Яша. Хоть и старая крепость, и развалилась местами, а все же стены длинные, и башен много. Оттуда обстреливают нас – и, знаешь ли, на удивление метко. Как будто сам черт им наводку дает: стоит куда порох или ядра повезти – немедленно ударят, да точно, как будто пристреляли. Едва ли не каждый день людей хороним из-за такой их дьявольской меткости.

Матвей, услышав это, покачал головой, поскольку сходство с вредительством шанцев было явное: в его случае враг был также пугающе осведомлен и точен.

– Псы нечистые, христопродавцы! – разбушевался Яков Куденетович, – Погоди, доберется до них русская сабля. А еще что же эти ненавистники Святого Креста творят?

– Да с них и этого хватит, а вот, говорят, подходит к нам орда большая, чуть ли не с самим калгой – вот это, князь, нас добить может.

– Шайтаны! Ногайцев рубить у нас малых детей отправляли, не надо их бояться, князь! – Черкасский сделал еще один большой глоток из своего кубка.

– Да так-то так, но если с двух сторон они нас с литвой обложат, то с нашими силами невеликими мы не вдруг отобьемся. Да тут же еще казаки. Пришли, встали лагерем, и недели с две про них только разведчики доносили, а чтобы приехать к воеводе, представиться – такого у них нет, вольные рыцари. Скажи мне, Яш, бой начнется – за кого они станут? Хорошо, коли за нас, а если против? Тогда их трое: литва, низовые и татары – а мы то, князь, одни.

Разгоряченный вином и неутешительными рассказами князя Шереметьева Черкасский метался, как барс, по низенькой горнице, проклиная всех врагов Московского царства вместе и по отдельности.

– Князь Борис Семенович! – обратился, наконец, Черкасский торжественно к Шереметеву, и, прежде, чем продолжить свою речь, опрокинул еще один кубок настойки, после чего схватился за саблю. – Нечего больше ждать, время не на нашей стороне. Вели трубить, собирать войска – поведу их сам на крепость!

– Боярин, Яков Куденетович, это уж лишнее, пожалуй… Войско не готово, да и… – Шереметьев хотел сказать, что у него в полку есть свои предводители конницы, да и прочие начальные люди, но решил не портить дружескую беседу с вспыльчивым князем.

– Ладно, ладно, – неожиданно охотно согласился Черкасский, – Утро вечера мудренее. Только мой тебе совет: не тяни с приступом. Крепость слабая, да и войско там курам на смех. А у них и мысль такая: тебя непогодой и голодом измотать.

– Так я, князь Яков, уже давно бы, да немцы мои…

– Немцы? – смуглое лицо Черкасского нехорошо покраснело, – Вот уж ты меня…

Что думал Яков Куденетович про немцев осталось пока неизвестным, поскольку в ставке полка появился еще один гость.

Через полчаса после прибытия Черкасского, во двор воеводской избы ворвалась тройка всадников, одетых совсем уж по-кавказски, в черные черкески, плащи и высокие черные сапоги. Главный из них, по-хозяйски бросив поводья одному из слуг, начал с интересом рассматривать привязанных у ограды лошадей, иногда обмениваясь гортанными фразами со своими попутчиками. Это был высокий, черноволосый человек, с торчащей вперед клином бородкой, тонкими усами и расчесанными на две стороны волнистыми волосами, которые были чем-то напомажены и слегка поднимались над головой наподобие рожек. У него был длинный горбатый нос, крупные, совершенно белые зубы, и озорной, почти разбойничий взгляд, а узкое лицо было постоянно перекошено усмешкой, иногда добродушной, а иногда – угрожающей. В своей полностью черной одежде, гость сильно напоминал черта, в том виде, как нечистого обычно изображают в церквях на фресках Страшного Суда. Дворовые и холопы князя Шереметьева пятились в сторону и тайком крестились, а бывшие во дворе ратные люди, приоткрыв рты от любопытства и удивления, наблюдали за этим диковинным посетителем. Впрочем, те из них, кто бывал на Москве, догадывались, что это – не иначе, как представитель рода Черкасских, а многие и знали князя Юрия Сенчулеевича, родственника Якова Куденетовича. Заслышав со двора необычную гортанную речь, князь Яков зачертыхался и забормотал под нос что-то вроде "Эх, Юрку, что ли, нечистая принесла, я его позже ждал", а потом обратился к князю Борису с не совсем обычной просьбой:

– Борис! Нет ли у тебя под рукой хорошей шапки боярской? Ну, или хоть обычной, московского кроя?

– Найдем. А ты…

– Давай же, не тяни!

Борис Семенович пожал плечами и приказал слуге принести шапку, которую князь Черкасский торопливо натянул на голову, свою роскошную папаху он спрятал под стол, а сам принял строгий и спокойный вид, что, после стольких осушенных кубков, далось ему не слишком легко.

– Да укъуэ аръ эзыт, Урускан? – закричал с порога вошедший Юрий Сенчулеевич, не забыв, однако, вежливо поклониться и воеводе Шереметьеву.

– А ты, никак, русскую речь забыл, братец? Да и что за Урускана ты здесь нашел?

– Прости, прости, брат, в походе совсем одичал!

– Оно и видно. Может ли государев стольник, коли не одичал, так наряжаться? Чтобы я этого, Юрий, больше не видел. И нуке… Слуг тоже переодень.