Глава 10

Неподалеку от чухонского поселка располагался небольшой пруд , про который мало кто знал в русском лагере, и куда полоняники князя Шереметьева, договорившись со сторожами, ходили стирать белье, а в хорошую погоду – купаться. Старые ивы и тополя нависали над прудом, нижние их ветви плескались в воде, а берега почти все заросли камышом. По зеленой глади пруда, пятнистой от солнечных лучей, лениво плавали кувшинки и пух, а стена камыша была в некоторых местах просечена тропинками, выводившими к небольшим деревянным мосткам. Охранявшие поселок служивые сначала бдительно присматривали за чухонцами, боясь побега, однако постепенно привыкли, что те всегда возвращаются во время, и в том же количестве, что и ушли, и постепенно почти перестали обращать внимание на их прогулки. В этот погожий денек две двоюродные сестры, Вельга и Рута, решили пойти искупаться. Настроение у девушек было, как и погода, прекрасным, они шли, любуясь высокими дубами и другими деревьями с пышными кронами, которые они редко видели на своей поросшей соснами родине, слушали пение птиц и стрекотание кузнечиков. День был жаркий, но тепло было приятным и расслабляющим, легкий ветерок освежал и шелестел листьями, а косые лучи солнца освещали бесчисленные нити паутины между деревьями. Вельга, высокая и стройная, почти худощавая, девушка с задумчивыми глазами, была постарше и была уже сосватана, а жених ее – большая удача для такого неспокойного времени – находился здесь же. Пока, разумеется, обстоятельства не благоприятствовали свадьбе, однако Вельга вполне могла надеяться на то, что, когда все успокоится, и жизнь войдет в спокойное русло, они с Друвисом обязательно поженятся и заживут счастливо. Сестра ее Рута была на пару лет младше, почти ребенок, невысока ростом и курноса, но отлично сложена. Рута отличалась веселым и задиристым нравом, а поскольку ее изрядно раздражало, что у Вельги уже есть жених, и, к тому же, именно ее, Вельгу, считают первой красавицей, Рута постоянно изводила сестру язвительными шутками. Обе девушки, как и почти все чухонки, обладали длинными льняными волосами, которые, по обычаю, носили распущенными, и сплетали из них только несколько тоненьких косичек, а в этот день они решили украсить себя венками из одуванчиков.

– Вельга, ты уж точно решила идти купаться?

– А что? Видишь, иду же.

– Говорят, очень часто девушек перед самой свадьбой черт похищает, и как раз около речки или пруда.

– Ну что за глупости? Ничего поумнее не придумала?

– Ну вот, никогда ты мне не веришь, а мне бабушка рассказывала. А знаешь, какой он – черт?

– Да мне-то что за дело? Ну, какой? Как йодас?

– Вот уж нет!

– Ну а какой же тогда? Как вадатай?

– Опять не угадала.

– Да отстань, не бывает больше никаких чертей. Ну, какой он, говори же?

– А вот не скажу!

– Так я мамке твоей передам, как ты дуришь, она тебя больше купаться и не отпустит.

– Ну ладно. Он… такой, как в кирхе нашей на стене нарисован: черный весь, с бородой, и нос крючком.

– Страшно-то как…

– Станет страшно, когда он на тебя выпрыгнет!

– Откуда же, из воды?

– Вовсе нет!

– Ну и откуда? Из лесу?

– Нет.

– Да сама ты ничего не знаешь, болтаешь только. Как это глупо, Рута!

– В камышах он прячется, вот что!

– В каких – не в этих ли?

– Очень может быть, что и в этих.

Девушки подходили уже к густым зарослям камышей, и, хотя ни одна из них и не подавала виду, Руте все же удалось изрядно напугать не только сестру, но и саму себя. Через стену камышей они шли молча, и осторожно, чтобы не было заметно сестре, поглядывая по сторонам. Внезапно Рута громко завизжала.

– Да прекратишь ты или нет, дуреха… – начала было Вельга, но обернувшись, сама, потеряв голос от страха, засипела и стала приседать на корточки: из камышей на них смотрел, хищно улыбаясь, самый настоящий черт, точь-в-точь такой, как описывала Рута. Немного придя в себя, девушки закричали уже во весь голос и бросились бежать по тропинке обратно. Черт же, вместо того, чтобы гнаться за ними, тихо выругался, досадливо качнул головой и скрылся обратно в камыши. Юрий Сенчулеевич – а девушки встретились именно с ним – много слышал о полоне из чудного племени, который держал у себя князь Шереметьев. Слыхал он про то, что они молятся деревянным божкам и носят обувь из березовой коры, да и много чего другого, но больше всего запал в душу князя слух о том, что чухонские девки, отличаясь небывалой красотой, ходят везде простоволосые и чуть ли не голые. Удержаться от того, чтобы хотя бы не попробовать взглянуть на такое чудо, было выше сил Черкасского. Со сметкой горного охотника, он быстро разобрался в окружавший чухонский поселок сети тропинок, и решил, что лучше всего будет, чтобы не выдавать себя, устроиться возле пруда, поскольку в такой жаркий день, почти без сомнений, кто-нибудь да придет туда купаться. Князь не собирался, по крайней мере сразу, появляться перед девушками и пугать их, однако вид красавиц настолько поразил воображение Юрия Сенчулеевича, что он невольно подскочил на месте, и стал жертвой прибрежной грязи, заскользив по которой он и выехал прямо на тропинку к девушкам. Легко и почти бесшумно пробравшись через камыш, Черкасский вскочил на коня и через минуту был уже далеко от пруда.

А туда в это время уже приближалась вооруженная кольями, булыжниками и серпами толпа чухонцев, возмущенных нападением на девушек. С ними бежали и несколько стрельцов, которые должны были их охранять, хотя, может быть, и не от чертей, но они, за прошедшее время сдружившись с полоняниками, приняли их беду близко к сердцу. Впрочем, некоторые из охранников понимали свой долг иначе, и отправили гонца к воеводе, сообщить о происходящем.

– Боярин! Князь Борис Семенович… Чухна разбежалась! – прокричал, задыхаясь от быстрого бега, примчавшийся с пруда стрелецкий полуголова, еще с крыльца воеводской избы.

– Шутить вздумал? – недобро поинтересовался хмельной воевода, – Ну, да я тебя отучу!

Шереметьев стал выбираться из-за стола, и тянуться к висевшей на стене плети.

– Да нет же, твое высочество, батюшка, и правда разбежались – кто-то девок их у пруда обидел, вот они…

– Девок обидел?! А вы, остолопы, куда смотрели?? – взревел воевода, – Быстро собирайте всех, кто есть под рукой, и едем чухну ловить. А кто охранял – всем батоги! Да ладно уж, после, сперва дело сделать надо.

Весь воеводский двор и прилегающая часть лагеря пришла в движение, гонцы поскакали во все части войска. Больше всех на дворе усердствовал глубоко возмущенный Юрий Сенчулеевич Черкасский, который ругал и подгонял всех, кто, по его мнению, не достаточно быстро собирался, из-за чего едва не вспыхнуло несколько потасовок, а с одним московским стряпчим князь даже успел обменяться парой сабельных ударов. Вскоре уже отряд из полутора сотен всадников помчался в сторону пруда.

Пока вертелась эта кутерьма, чухонцы и помогавшие им стрельцы, рассеявшись цепью, просматривали заросли камыша. Один из язычников, жених Вельги Друвис, шел бок о бок со стрельцом, с которым они сперва переглядывались, а затем, увлекшись поиском, смотрели только перед собой, и почти уже не видели друг друга. Между собой, чухонцы переговаривались особым свистом, который, почему-то, звучал все реже и реже, но Друвис мало обращал на это внимание, думая, что просто все разбрелись слишком далеко в стороны. Сам он, зная впечатлительный характер своей невесты, был уверен, что никакого черта и в помине не было, что девушкам показалось, и поэтому относился к поискам не слишком внимательно и, откровенно говоря, изрядно скучал. Если бы из под ног не выскакивали порой красивые ужи и большие, ярко зеленые лягушки, и не мелькала бы в камышах какая-то более крупная живность, то было бы и вовсе тоскливо пробираться ни пойми куда по колено в грязи. Вдруг Друвис заметил краем глаза, что стрелец, его сосед, как будто выпрямился и негромко что-то сказал ему. Обернувшись, он увидел, что стрелец смотрит на него вытаращенными глазами, а из горла у него торчит пробившая его насквозь стрела. Прежде, чем Друвис успел вскрикнуть или двинутся с места, его собственную шею со свистом обвил тонкий кожаный кнут.

Когда отряд Шереметьева прискакал к поселку чухонцев, то сначала всадники увидели густой дым и услышали отчаянные крики, а, подъехав ближе, застали в поселке картину, слишком хорошо знакомую служивым из походов "по крымским вестям". Невысокие хижины полыхали огнем, среди которого метались коренастые, одетые с ног до головы в кожу и меха, фигурки татар, а среди них – высокие белобрысые чухонцы. Язычники вовсе не собирались сдаваться без боя, и отбивались, как могли, своими дубинами и топорами от вооруженных острыми саблями степняков, причем женщины почти также не давали им спуску, как и мужчины. Татары, не вступая в слишком уж яростную резню, вытесняли чухонцев на открытые места, где их безжалостно расстреливали из луков кружившие у изгороди конные ногайцы. Завидев русских, кочевники немедленно и стремительно, с почти неестественной скоростью, попрыгали на коней и скрылись между деревьев.

– Вперед не рваться, засада! – срывая голос, кричал князь Борис, – Гонцов во все отряды, всем к бою!

Но не все из разъяренных всадников слышали его, и многие, выскочив с разгона на открытое пространство, поплатились за это жизнью или раной, поскольку на опушке леса на них опустилось целое облако стрел. По всем полям и лугам, насколько охватывал взгляд, скакали, смешиваясь и разделяясь, блестя латами на солнце, переливаясь, как ползущая змея, бесчисленные отряды татар, а над ними несся грозный, несмолкающий боевой клич. Многие из служивых, не бывавшие раньше в походах против татар, только с большим трудом могли сдержать свой испуг, но еще сильнее, похоже, напуганы были те, кто в таких походах бывал, поскольку ни один из них не видел прежде такого многочисленного татарского войска.

– Да что же это, Пресвятая Богородица! Неужто, Батый воскрес… – бормотал князь Борис.

Впрочем, дело шло к вечеру, и было похоже на то, что татары не собираются прямо сейчас вступать в решительную схватку. Пока не подошло большинство русских отрядов, дело ограничивалось небольшими конными стычками, а когда на поле боя появились солдаты со стрельцами, и дали в сторону кочевников дружный залп, те и вовсе стали отходить все дальше и дальше, исчезая в перелесках и за холмами. Задерживался только совсем небольшой отряд, возглавляемый каким-то знатным, судя по его одежде, лошади и доспехам, татарином, который, видимо, по своей собственной воле хотел покуражиться перед русскими и показать свою смелость.

– А ну, возьмем-ка его, ребята! – скомандовал своей сотне Никифор Шереметьев и, прежде, чем кто либо мог успеть что-то ему возразить, умчался в сторону татарского отряда, а сотенные, невольно отставая, устремились за ним.