– Только запомни – на тебя тут больше, чем на других полагаюсь – на татар ни в коем случае не выскакивать, они всегда вперед слабый отряд посылают для приманки, – говорил Долгоруков, когда он и Матвей выезжали из рощи после двухчасовой беседы, – Ждите, пока сами вперед пойдут, а пехоту в лесу спрячьте, в поле не выводите. Ты уж, капитан, за этим проследи.

– Юрий Алексееич, а как же знать, когда они нападут, да и нападут ли? Вдруг, будут ждать, пока мы с литовцами друг друга измотаем, а потом только ударят? Да хорошо еще, если не вместе с казачками.

– А вот завтра и нападут, прямо с утра. Поверь мне, это уж я устрою! – с довольным и загадочным видом ответил князь. Несмотря на его добродушное выражение, холод, который всегда ощущал Матвей при соприкосновении с князем Долгоруковым, как будто усилился.

– Что, говоришь, за знатного татарина поймали? Покажи мне его.

Долгоруков подскакал к ширинскому царевичу и поприветствовал его на очень хорошем татарском языке. Тот улыбнулся так, словно давно ждал возможности поговорить с таким приятным собеседником, и охотно отвечал вельможе. Матвею показалось, что они, вполне вероятно, были знакомы и раньше. Князь с татарином по-приятельски говорили несколько минут, и Юрий Алексеевич даже спешился, чтобы лучше слышать тихий голос раненого. Вскоре разговор, по всей видимости, зашел о лошадях, поскольку Долгоруков стал указывать рукой на привязанных у изгороди коней, а мурза, несмотря на свою слабость, так увлекся, что даже немного приподнялся на локти, чтобы лучше рассмотреть животных. Убедившись, что внимание татарина достаточно отвлечено, князь выхватил из-за пояса кривой кинжал и быстрым движением перерезал кочевнику горло. Татарские пленники, охранявшие их солдаты, Артемонов с Иноземцевым – все в недоумении смотрели на бьющееся в предсмертных судорогах тело и вытекавшие из него фонтаном струйки крови. Матвей посмотрел на князя, но тут же, не выдержав ответного взгляда, отвел глаза.

– В общем так. Мертвеца никому не трогать, пусть лежит до захода солнца. Главное, проследите, чтобы другие татары к нему не подходили и ничего с ним не делали. Вечером приедут от меня люди, скажут, что с ним делать. Все. И смотрите: головой мне отвечаете.

Все присутствующие, включая и не удержавшегося от этого Артемонова, дружно закивали.

– Капитан, с тобой до военного совета прощаюсь. Попрошу Бориса, чтобы обед немного сократил, но и ты уж не опаздывай. Будь здоров!

Военный совет собрался в этот день необычно быстро, безо всяких задержек и лишней суеты, причиной чего была серьезность сложившегося положения, но и, не в меньшей мере, присутствие князя Долгорукова. В отличие от прежних военных советов, никто не стремился особенно много говорить, а, тем более, высказывать определенное мнение по поводу действии в предстоящей битве: все обычные златоусты как воды в рот набрали. Вдохновленный удачной стычкой Никифор предлагал отправиться с небольшими силами и разгромить татар, однако под тяжелыми взглядами одновременно отца и князя Юрия Алексеевича он также быстро притих. В полковой избе раздавался в основном негромкий голос Долгорукова, которого никто не решался прерывать, и который поэтому смог кратко и ясно изложить свои представления о предстоящей битве, а также выслушать всех начальных людей. В итоге, первый раз за время осады сложился подробный и продуманный, по крайней мере, на взгляд из теплой избы, замысел сражения. Сначала предполагалось разбить или отогнать татар, для чего конница должна была завлечь их на скрытые построения пехоты и пушек. Часть разбитых татар, по мнению Долгорукова, возможно, захотят перейти на сторону русских в надежде на добычу при грабеже крепости: подобные случаи были нередки. Одновременно с этим, должен был вестись штурм крепости малыми силами, который должен был либо отвлечь обороняющихся, либо создать у них впечатление малочисленности московского войска, и заставить литовцев сделать вылазку. После разгрома ордынцев, немедленно, несмотря на время суток, должен был начаться приступ, и идти по всем давно известным правилам осадной тактики, на которой князь долго не останавливался по причине ее очевидности для всех участников совета. Отвлекающие маневры кавалерии должны были отвлекать внимание от постепенного подхода пехоты, а пушечный обстрел должен был сначала вестись малым числом орудий, чтобы создать у защитников крепости превратное представление о месте основного штурма. Потом уже и пехота, вместе с пушкарями, должны были обрушиться на самое слабое звено крепостных стен, которое за время осады успел узнать каждый солдат. Князь Долгоруков подробно, с неожиданным никем занудством, описал действия чуть ли не каждой роты. Борис Семенович поглядывал на Юрия Алексеевича сперва с надеждой, что тот вот-вот закончит, а потом уже с вполне безнадежным выражением. Полковник же Бюстов, напротив, очень воодушевился, и, пока Долгоруков излагал свои соображения, набросал на бумаге расстановку сил и последовательность действий всех отрядов во время сражения. Полковник очень горячо, хотя и шепотом, пояснял свои рисунки оказавшимся рядом князьям Шаховскому и Хилкову, которые сначала не без недовольства выслушивали немца с подобающим старомосковским дворянам сдержанным высокомерием, но затем и сами увлеклись, и почти уже не слушали речь князя Юрия, бывшую, и правда, не в меру скучной.

Когда Долгоруков закончил, участники совета долго не могли поверить, что это все же произошло, и минуты с две переглядывались, пытаясь понять, так же ли запутан рассуждениями князя их сосед, как и они сами. Потом все собрание сразу зашумело, но до определенных высказываний пока никто не созрел. Молчание, неожиданно, нарушил самый младший из Шереметьевых, Александр:

– Князь Юрий! – начал он излишне громким голосом, с детской смесью бесцеремонности и смущения, – А как же сделать, чтобы битва именно так и пошла, по твоему, князь, хитрому плану? Кто, к примеру, татарам прикажет на нас нападать? Не будут ли они над нами висеть и дожидаться, пока мы сами на приступ пойдем, и там все войско измотаем?

Долгоруков с самодовольным видом оглядел собрание, потом с отеческой снисходительностью остановился и на младшем Шереметьеве.

– Уж тут ты, князь, мне поверь. Не зря же вам государь меня, ближнего человека, сюда прислал, в самом деле!

Кто-то рискнул негромко рассмеяться, но в основном все только нерешительно улыбнулись шутке всевластного вельможи. Но тут раздался раздраженный голос князя Бориса Семеновича:

– Пусть так, Юрий Алексеевич. А что же казаки? Мне они не докладывают о своих намерениях, и я, грешный, пока не знаю: с нами ли они будут во время приступа, или с татарами.

Долгоруков заметно помрачнел, и подготовка достойного ответа Шереметьеву, занявшая у него много времени, была прервана появлением запыхавшегося денщика князя Бориса:

– Твоя княжеская милость! Татарские послы на дворе!

Шереметьев, как и всегда с ним случалось при решительном изменении внешних обстоятельств, спал с лица, однако взял себя в руки и направился во двор, а за ним потянулись и другие участники совета, изрядно утомленные духотой избы. На дворе стояли трое богато наряженных в турецком вкусе татар, смотревших одновременно надменно и заискивающе. С ними был толмач, также одетый на татарский манер, но, видимо, из обасурманенных русских или казаков. После долгих и напыщенных представлений, ордынцы перешли к делу и заявили, что в плену у московского воеводы находится ширинский мурза, приходящийся, ни много, ни мало, двоюродным братом самому хану Мехмет-Гераю, да продлит Всевышний его дни. Послы предлагали на любых условиях, кроме прекращения военных действий, выкупить пленника. В то время, пока воевода и посол оценивающе смотрели друг на друга, раздался выстрел, и татарин упал замертво. Его спутники схватились за шашки, однако были тут же скручены.

– Да ты что, Юрка, стервец, в конец спятил?! – поняв, наконец, откуда донесся выстрел, закричал не на шутку рассвирепевший Шереметьев, – Ведь это же посол! Давно ли у вас, у Долгоруких, завелось послов убивать? Свой род позоришь, страдник, так хоть мой пожалей!

Могучий князь Борис со сжатыми кулаками наступал на виновато пятившегося худощавого Долгорукова, пытавшегося спрятать дымящийся пистолет за спину.

– Ты это, Борис, ты послушай… Вот кого ты больше жалеешь: своих служивых или этого косоглазого? Известно ведь, зачем крымцы перед битвой послов запускают, не для дела… А вот ежели ты велишь сейчас же его обратно в татарский лагерь отправить, то… Что же будет, Боренька?

Шереметьев смотрел на Долгорукова взглядом, отражавшим одновременно презрение к действиям князя Юрия и уважение к его уму. Но Борис Семенович явно остывал.

– То-то же, Боренька! Теперь веришь, что татары завтра же на нас пойдут?

Шереметьев только криво ухмыльнулся.

– Ладно, вроде обо всем переговорили, – сказал он, наконец, медленно и негромко, – Давайте, что ли, повеселимся напоследок, авось не у царя во дворце!

Приготовления к пиру начались немедленно, и пока слуги торопливо накрывали столы во дворе, князь Долгоруков, незаметно подойдя к Матвею, тихо произнес:

– Эх, капитан, знать бы заранее, что так вот выйдет – можно было бы мальчишку и пожалеть…

– Князь Юрий, а чего бы тогда посла было не пожалеть?

– Посла?.. – задумался не на шутку Долгоруков, – Эх, и правда…

Князь досадливо махнул рукой и крякнул.

Глава 12

Маховик празднества неумолимо набирал обороты. Несмотря на жестокое расхищение, случившееся всего пару дней назад, погреб князя Шереметьева по-прежнему хранил множество бочек столового вина и сделанных на нем настоек, чудного зелья перегонки майора Драгона, не говоря уже о нескольких видах медов и пива. Все это, еще задолго до появления на столе съестного, было в изобилии принесено и выпито, отчего во дворе полковой избы быстро установился дух милого, хотя и шумного, дружеского общения. Ему способствовал и случившийся неожиданно в конце дождливого и неприветного дня теплый и солнечный вечер. Закат радовал глаз всеми оттенками красного, розового и рыжего, легкий ветерок негромко шумел листвой, кричали пролетавшие невысоко стрижи. Все травы и цветы, полевые и лесные, как будто решили в это время издать самый сильный свой аромат, и смесь получилась опьяняющая, тревожная и волнующая.

Князь Борис Семенович, как оказалось, давно готовился к этому вечеру, поскольку иначе невозможно было объяснить исключительную выучку всех участников действа. Первым делом, перед гостями появились мальчишки-трубачи и барабанщики одновременно из всех рот, наряженные в немецкое платье, которые, вызывая гомерический хохот собравшихся, маршировали из угла в угол двора, очень слаженно играя на всех своих инструментах. Полковник Бюстов, сперва заворожено следивший за этим оркестром и шептавший "Гроссартиг!" и "Толль!", затем пришел в недовольство, не понимая, отчего все смеются над мальчишками. Оркестр удалился, однако долго еще, пока все во дворе не пришло в окончательное пьяное смятение, они возвещали смены блюд.