На смену немецкому оркестру явился самый настоящий скоморох с наряженной в юбку козой и небольшой смышленой медведицей, которые уже по самой своей неожиданности после предыдущего выступления вызвали взрыв хохота. Роль козы заключалась в том, чтобы бить копытом, трясти раздраженно головой и, время от времени, поддевать рогами медведицу – одним словом, рогатая изображала рассерженную супругу. Сама же медведица могла делать, по знаку скомороха, самые невероятные вещи. Она сперва поприветствовала собравшихся земными поклонами во все стороны, а потом, взяв на плечо палку, стала с ней расхаживать, как солдат-новичок. Устав от этого, медведица повалилась на землю, растянулась по ней как мохнатый ковер, а затем поднимала то лапу, то голову по приказу скомороха. Затем она принялась изображать целомудренную невесту перед зеркалом, и до того точно, что князь Шаховской начал от смеха сползать под стол, и был вытянут оттуда только совместными усилиями обоих соседей. Кроме этого, очень неплохо удавалась хозяйке леса роль приказного судьи, который с громким ревом выносил решения о порке, и тут же приводил их в действие, несмотря на визг оскорбленной козы. По окончании представления, медведица с большим добродушием общалась со всеми желающими, танцевала и боролась, а с особенно большой охотой пила все предлагавшиеся ей напитки.

Затем явились местные музыканты из окрестных деревень, и начали играть протяжные и грустные песни, которые сначала заставили многих всплакнуть, но потом надоели, и от артистов потребовали сыграть чего-нибудь повеселее, а когда те исполнили эту просьбу, все пустились в пляс. Плясали служивые долго, до полного истощения сил – и собственных, и сил музыкантов. Однако немного передохнув и выпив еще не по одной кружке, дворяне пришли в воинственное настроение, и сначала громко проклинали противников и грозили им, а затем решили устроить поединки на саблях. Первыми вышли в круг самые молодые, включая сыновей Шереметьева, а дворяне постарше солидно наблюдали за боями со стороны, но потом и они втянулись. Поскольку все бойцы были сильно навеселе, многие поединки принимали ожесточенный характер, и несколько их участников получили весьма серьезные раны. После того, как одному из дворян никифоровой сотни отрубили пол-мизинца, князь Шереметьев раздраженно заметил, что пора заканчивать, иначе биться завтра с литовцами и татарами будет некому. Но унять разошедшихся служивых было не так просто: многие вспомнили старые обиды и местнические счеты, и поединки, начавшиеся как шуточные, грозили перерасти в настоящий бой. Выход из положения нашел, неожиданно, майор Драгон, который выскочил между готовыми сцепиться дворянами со шпагой наголо, и предложил выяснить, кто лучше фехтует: скотские немцы или русские? Московиты немедленно забыли о своей распре и задумались, кого бы выставить против разбушевавшегося немца. Они, разумеется, предлагали Филимону биться на саблях, но тот наотрез отказывался, а умельцев фехтования на шпагах среди дворян было немного. Тогда вперед вышел Матвей Артемонов и сказал, что доводилось ему, некогда, держать и шпагу в руках. Наиболее знатные из дворян поморщились, недовольные тем, что безродный сын боярский из далекого городишки будет отстаивать их честь, но в основном все обрадовались, поскольку проигрывать чужеземцу на глазах у сотни человек никто не хотел, а если эта участь постигнет Матвея – ну что же, никто многого от такого выскочки и не ожидал. Противники встали друг перед другом, раскланялись и начали поединок. Драгон фехтовал прекрасно, но, как показалось Матвею, дрался не в полную силу, и именно для того затеял этот бой, чтобы проиграть его, и тем успокоить и обрадовать собравшихся. Артемонова, однако, такие поддавки совсем не устраивали, и он, выяснив, когда именно шотландец действует не в полную силу, воспользовался этим и так вонзил шпагу ему в закрытую панцирем грудь, что майор отлетел в сторону почти на сажень и, под радостные крики дворян, свалился на кучу изрядно перепачканной навозом соломы. Выражение лица поднимавшегося на ноги Драгона говорило о том, что с этой минуты он начнет драться по-настоящему. Так и случилось – майор начал проявлять теперь все свое мастерство, к которому прибавилось и изрядно злости, и Матвею оставалось только с трудом обороняться, что, впрочем, ему удавалось, и шотландец злился все сильнее и сильнее. Наконец, уловив мгновение, когда сражавшиеся почти одновременно укололи друг друга, князь Шереметьев объявил, что противники достойны друг друга, оба заслуживают победы, но уже устали, а потому самым разумным будет всем вернуться за стол, куда, к тому же, должны были вскоре подать вареных с травами раков. Драгон раздраженно пожал плечами, но спорить с воеводой не стал. Когда все уже готовились разойтись, из-за спин дворян вышел Юрий Алексеевич Долгоруков, который предложил майору провести еще одну схватку. Шотландец с радостью согласился, поскольку был уверен в легкой победе – про Артемонова Драгон знал, что тот учился фехтованию в свое время у его соплеменника, и потому считал Матвея достойным противником, а от князя он многого не ждал. После небольшой разведки, Филимон кинулся на князя, но тут же, после незаметного движения Долгорукова, оказался обезоружен, и с удивлением смотрел на свою шпагу, валявшуюся неподалеку на земле. Еще две схватки закончились тем же, и Драгон, покачивая головой, заявил, что всегда был силен в командовании войсками, а стрелять и биться на шпагах даже его ординарец умеет лучше него, и, пожав с улыбкой руку князю, отправился к столу.

– Юрий Алексеевич! Как ты его! А меня научишь, а князь? – сказал, подбежав к Долгорукову, восхищенный Никифор Шереметьев.

– Не дай тебе Бог, Ника, в ту школу попасть, где я этому научился, – пожимая плечами и скромно улыбаясь, отвечал князь.

К ракам, как и полагается, подали пиво, и сознание выпившего до этого много крепких напитков Артемонова стало основательно мутиться. Происходившее в последующие пару часов он помнил плохо. Вроде бы, кому-то пришла в голову мысль позвать чухонцев, и те играли свою мрачную и дикую музыку, и плясали, прыгая друг через друга и кувыркаясь в воздухе, а один из них потом со зверским выражением лица носил в зубах довольно большое бревно. Князь Долгоруков, пришедший в полное восхищение, заплетающимся языком говорил, что таких мастеров надо не в солдатах держать, а отправить ко двору, государя потешить. Впрочем, Матвей не поручился бы, что это все просто не привиделось ему в пьяном сне. После этого, совсем уже ночью, начался переполох: медведица, очевидно, перейдя свою меру выпитого, свалилась в колодец, и жалобно ревела и плескалась на дне. Матвей с парой других остававшихся на своих ногах участниками пира пошел выручать животное, но поскольку медведица, потеряв голову от страха и пьянства, цеплялась за стенки колодца и всячески сопротивлялась попыткам ее спасти, возиться пришлось очень долго, так что Артемонов почти протрезвел и совершенно выбился из сил. Когда мохнатая все же оказалась на свободе, Матвей прилег под ближайшей елкой и проспал около часа.

Проснулся он совершенно трезвым, а хмельное воодушевление сменилось ознобом, головной болью и подавленностью. Было уже почти светло, и утро было холодным и сырым, совсем не похожим на прошедший теплый и ласковый вечер. Порыв ветра сорвал капли росы с еловых лап, и щедро окатил ими Артемонова. Лес мрачно зашумел. Природа, и внутри, и снаружи, как будто отнимала то, что дала Матвею накануне. Решив отвлечься от мрачных мыслей, он пошел проверять солдатские караулы поблизости от крепости. Замерзшие и мокрые от росы служивые, стоявшие на посту все то время, пока начальные люди пили и развлекались, бодро улыбались капитану, и шепотом сообщали ему, что ночь, слава Богу, прошла хорошо и без происшествий. В одном месте, где лес подходил совсем близко к крепостным стенам, Артемонов остановился, и стал разглядывать цитадель, которую совсем уже скоро ему, вместе с этими вот стоявшими в карауле ребятами и спавшими мертвым сном дворянами, придется брать приступом. За время осады, казалось бы, Матвей изучил каждый покрытый мхом камень и каждую росшую на вершине башен березку, но теперь он смотрел на крепость новыми глазами. Как всегда перед боем, а сейчас еще и страдая от похмелья, ему казалось нелепым и думать о том, что стоящую перед ними задачу возможно выполнить. Ну разве не ясно, что под огнем осажденных, да к тому же ожидая каждую минуту удара в спину от татар, невозможно будет подойти к стенам на нужное расстояние и, тем более, сделать все, так уверенно задуманное вчера на военном совете? А даже если и подберутся солдаты к стенам, то не только ли для того, чтобы там их уже наверняка перестреляли, перебили камнями и обварили кипятком? Подумав об этом, Матвей словно ощутил поток этого самого кипятка, обжигающий его снаружи и внутри, и он задрожал, то ли продрогнув, то ли от волнения, то ли от того и другого вместе.

Отвлечься от мрачных мыслей Артемонову помогло появление князя Долгорукова с небольшой свитой. Юрий Алексеевич выглядел вполне свежо, и ничто не напоминало о том, что еще пару-тройку часов он мог самостоятельно передвигаться лишь с большим трудом. Впрочем, зная князя, можно было предположить, что он не столько был пьян, сколько притворялся таковым. Подумав, что Долгоруков, как и он сам, решил до рассвета осмотреть караулы и общую обстановку, вместо того, чтобы отпаиваться квасом в избе у Шереметьева, Матвей ощутил чувство приязни к этому хитрому и коварному, но преданному делу воеводе. Долгоруков, заметив Артемонова, с дружелюбной улыбкой поприветствовал его и подъехал ближе.

– Как дела, капитан?

– Пока все в порядке, твоя княжеская милость – сделав ударение на слове "пока" усмехнулся Матвей.

– Все так и будет, поверь. Есть у меня чувство, что с вами сегодня будет удача боевая. Не оставят вас архангелы-архистратиги и Пресвятая Богородица.

Матвею благодарно кивнул головой и перекрестился, хотя ему совсем не понравилось выражение "с вами", а, кроме того, он хорошо помнил, что когда в прошлый раз в разговоре с ним князь перешел на высокий штиль, закончилось все печально.

– Ты, главное, помни мои советы, и старайся исполнять, что вчера на совете решили, и за другими следи, чтобы тоже исполняли. Перво-наперво, в тысячный раз скажу: не бросайтесь сами на татар. Боюсь я тут за Никишку Шереметьева, понесет же его нечистая вперед, и отец не остановит, мягок… Кого следить, что ли, за ним приставьте, из родовитых дворян – другого не послушает. И второе – за литовцев не принимайтесь, пока с татарами не закончите. Но полк непременно на случай вылазки в запасе держите. Да хорошо бы, чтобы сотенные с немцами не собачились, а заодно везде действовали, но стар я уже, чтобы в такое чудо поверить.

Прощально-наставительные ноты в голосе князя не на шутку испугали Матвея: неужели Догоруков собирается уехать перед самым боем? Но тогда не надо быть провидцем, чтобы представить, как без разумного и спокойного слова князя, и самого его успокаивающего всех присутствия, планы приступа, уже несомненно, провалятся.

– Князь Юрий, а что же ты сам… Никифора бы и взял на себя, да и остальное…

Долгоруков довольно надолго замолчал и задумался, а затем подъехал совсем близко к Матвею, и тихо произнес:

– Знаешь, Матвей Сергеевич, почему государь меня лучшим из своих воевод считает, и в большой милости держит? Потому, что я всегда знаю, когда нужно приехать, и когда – уехать. Сегодня я вам только помешаю, капитан, если останусь. Бог не выдаст – и без меня справитесь. Будь здоров!

Князь со свитой быстро исчез в чаще леса, а Матвей молча глядел ему вслед. Но долго предаваться раздумьям было некогда: с окрестных холмов уже слышались боевые крики и завывания татар и ржание их коней.

***