Темнеющая весна (страница 21)
– Я ведь не просто так тогда предложил тебе это. Я тебя понял. Увидел.
Но Анисия не слушала. Она почему-то в красках воссоздавала перед собой картину восстания на Сенатской площади, будто знала о ней из первых уст. Чернь небольшими кучками перебегала к бунтовщикам, а вот назад уже попадала только через кровь на стенах сената. Раненные стенали под трупами, хрустя костями в промерзлость декабря.
– Мне некогда устраивать сцены… – простонала она в надежде, что фантасмагоричное видение развеется. Ведь на дворе… она не могла вспомнить, какой год.
Павел, хмурясь, вскочил и преградил ей путь. Вобравшись ей в щеки своими подвижными пальцами, он прошептал:
– Куда ты все спешишь, за кем гонишься?
– Мне здесь тесно, – пропищала Анисия, с изумлением чувствуя жжение в глазах.
Дыхание Павла животворило совсем рядом. Не то, что эти истеричные проблемы Инесс, Полин, Агат, Всемилов и Игорей… Так отчаянно тяготеющая ко всему необычному, она оказалась попросту не готова к лавинам особенностей, делающих их жизнь невыносимой с их же непосредственной подачки.
– Я не живу будто… Мне их и слушать противно!
– Уедем. Ася, милая…
Анисия неуверенно ухватилась за неожиданную крепость его запястий, будто не считая себя вправе вообще за кого-то хвататься.
– Речь не о Петербурге. Мне просто тесно во всем этом… Я не верю, что мы можем довольствоваться происходящим. Хочется… вдохновения!
– А этот… Что же, тебя тянет ввысь?!
– Да… Знаешь, как в хорошем романе, все происходящее вдруг обретает объем и смысл.
Но былые беды стремительно затирались. Анисия уже не могла даже вспомнить их корень. То ли вчера, то ли завтра был какой-то юноша, надменный в собственном смирении, его сослали в Сибирь… Нет, выдавили из страны, а потом заманили обратно и замучили в застенках… А она продолжала жить.
– Какая же ты холоднокровная! – прошептал Павел сладострастно, в какой-то безумной убежденности начиная целовать ее.
Полузабытая близость этого мужчины воссоздала Анисию. Особенно в контрасте с недоступным, выматывающим Алешей и сжирающей догадкой, что повинна здесь Полина. Как она любила рот Павла, быть может, слишком тонкий, скулы, придающие лицу выражение благородства и беззлобия, тяготеющую к смуглости кожу, так не сочетающуюся с голубоватой бледностью большинства в этом городе. Все в последнее время было каким-то разбродом, над которым она, так долго ожидая его, чувствовала себя воспарившей. И одновременно где-то о бок всегда шло какое-то необъяснимое отмирание при этой внешней полноте.
Разрыв между страстью к Павлу, которым она тяготилась с самого дня их знакомства, и идеалом романтической дружбы с Алешей сшился где-то внутри нее уродливыми стежками. Страсти к Павлу было слишком много, а самого Павла было с избытком для всех. Что одновременно делало его вожделенным и тут же обесценивало.
В мягких, но пьяняще-настырных прикосновениях Павла захотелось укрыться, как и в полузабытом чувстве приобщенности к чужому телу.
Их тела в облаках истончающегося времени замерли за затворенными дверями и шторами. Слишком возмущали, ранили другие. Выдержки стоило всякий раз обуздывать себя, а не послать всех к дьяволу… Скверно, что Павел почти свел на нет их отношения, то хандря, то увлекаясь кем-то еще, то будто вовсе опасаясь ее. Сейчас же взбухало чувство, что есть они – не разбиваемая пара, и все прочие, навешанные сверху на их клубок, но в любой момент вольные оторваться. Будто быв старухой с отрочества, Анисия умудрялась сохранять катастрофическую наивность. Но ведь даже окружающие мужчины, изведав куда больше нее, умудрялись сохранять те же иллюзии, только направленные во вне и порой подкашивающие целые нации.
Как беззаботно и легко им было тогда в Цюрихе на исходе юности невзирая на все искусственные препоны и сомнения. И как по-настоящему непросто в Москве, захваченной наполеоновскими войсками.
37
Где-то на задворках вакханалии разбросанных коленей все зудело, что что-то произошло, кто-то пострадал, кто-то в опасности. Но Анисия не могла вспомнить подробностей. Веки слипались. Было слишком сладко лежать здесь в безопасности и благословенно утихнувшем потоке мыслей.
Устав лежать на животе, Павел повернулся на спину и уставился в резьбу чрезмерно декорированного потолка. Возродилось знание проторенных точек его тела. Слабыми кольца стали…
От мыслей о Павле Анисия нехотя перебросила себя на их сына. Это был смышленый резвый мальчик, унаследовавший, казалось, лучшие качества обеих семей. По мнению матери, он не должен был чувствовать себя обделенным в толпе нянек, дальних родственниц и посетительниц дома.
Анисия была рада, что произвела на свет этого здорового большеглазого мальчишку, выполнив свое биологическое предназначение. Правда, перманентный страх, что он умрет от сотен болезней, которые еще не научились прививать, как оспу, омрачал эту безмятежность выполненного долга и не проходящего изумления, что она создала живое существо. Раздражающее существо, которого было чрезмерно много, и Анисия бежала от него, как и от всех прочих. Но всегда возвращалась, с наслаждением вглядываясь в довольные очи цвета горечавки, опрокидывающиеся на нее в очередном немыслимом кульбите. Мысль о том, что они с Павлом, номинальные супруги, полудрузья (полу-мудрецы, полу-невежды), соседи по особняку, товарищи по шампанскому и смеху – родители, вводила ее в отупение. Она не понимала, что от нее требуется, боялась сделать что-то не так и испортить это совершенное существо. Поэтому трусливо ограничивалась поцелуями в безгрешные детские волосы.
Ей казалось, что доблестное будущее реформации никак не сочетается с той титанической работой, которую нужно умело вложить в этого ребенка тысячелетиями собираемого знания. Да и разброс вариаций намечающейся личности Аркадия, которая наложится на биологические задатки, закостенял его мать. Анисия опасалась, состарившись, выслушивать от сына упреки – вестники прохлады. И, желая своему ребенку благоденствия, подумывала вовсе оставить его, оградив от себя. От матери, эгоистически неспособной справиться с идеями. Лежа рядом с Павлом, чье тело золотилось в сиянии газового светильника, Анисия не торопилась высказывать мужу свои соображения. От газа здесь всегда было душно, но им обоим было лень менять освещение – так светильник и оставался вкрученным в стену.
Затем она покосилась на предметы своего туалета, кусками разбросанные по комнате, с беспокойством осознав, что использовать губку не успела, а спринцеваться уже поздно. Подумав, она решила, что последствий быть не должно, потому что она слишком захвачена на пороге нового поворота своей жизни. Собственная безмятежность в противовес прежнему перманентному страху осечки и удивила и позабавила ее. А использование табуированных методов внушало упоение собственной осведомленностью.
– Если тебе так нравится этот Алексей, – с натугой произнес Павел, выверяя слова, – мы могли бы жить втроем. Если рассудить, в этом нет ничего особенного. Панаевым можно, а нам нет?
Доселе Павел даже не задумывался, что она вообще способна… на что-то ниже этих ее восхитительных речей. Только теперь он в полной мере осознал, что она вылеплена из тех же любострастных тканей, что и все. И открытие это хлестнуло его куда острее, чем рождение их общего ребенка. То обстоятельство, напротив, выпульнуло ее куда-то совсем вверх.
Анисия смотрела в потолок, опасаясь смотреть на Павла. Как прежде, до женитьбы. Ведь не так давно они втихомолку мечтали о семейных отношениях нового типа. А теперь… теперь это было уже не важно еще до произнесения.
– Ни черта никто не понимает кроме тебя! – удрученно подытожил Павел.
А ведь когда-то ее скребла растапливаемость им. Когда она прятала глаза от его стирающей улыбки уменьшения – всем понемногу, почти коммунистически. Когда-то и виды в имении Верховой заставляли забыться. И все исчезло. Да, у каждого свое болото. Которое куда-то вглубь себя комкало прежде такую гибкую и увлекающуюся душу. И выплевывало наружу какой-то на все рассеивающийся суррогат.
– Уйдешь – так я под его окнами стоять буду и тебя ждать.
38
– Зачем же ты приводил сюда женщин? – пробормотала Анисия, не в силах удержаться от того, чтобы провести ладонью по его груди без мерзости поросли.
А ведь даже в медовый месяц Павел не был повернут к ней лицом. Все, скорее, сквозящей над правой лопаткой жилкой, проступающей через тонкую рубашку, когда он играл с Аркадием. Заставляя ее содрогаться от совершенства его предплечий, застывших на допустимой грани, когда стройность переходит в худобу.
Именно сейчас ей стало досадно на их обоюдное уперто-отроческое пренебрежение к быту, не позволяющее в полной мере наслаждаться нерушимым циклом празднеств и собственным необжитым домом.
И вместе с тем она не без самодовольства смекала, что Павел был и останется ее собственностью. А его проказы – не более чем внутрисемейный каприз, как каприз Аркадия, не получившего деревянную лошадку. И немыслимая их сплетенность вселяла уверенность на самый крайний случай.
– У тебя все всегда так логично, – скривился Павел, но покрыл своей ладонью ее руку на своем замшевом теле.
– А у вас всегда нарочито запутанно и специально доведено до абсурда. Его никто объяснить не в силах, а может только оправдывать. Инесса эта, Игорь… и даже ты. Сами создаете себе беды.
– Люди не ведут себя по учебникам логики, понимаешь? Иначе все было бы слишком прилизанно, – нехотя отвечал Павел.
Анисия приподняла брови, хотя следы этих манипуляций стирались с кожи уже не так охотно, как прежде.
– А Полина с Игорем всю жизнь бьются, страдают, других убивают, потому что сами о себе взять этого в толк не могут. Не хотят они, чтобы великая загадка их особости разложилась на должные быть описанными отклонения нашей психики.
– Они все так и будут паразитировать на твоем здоровье, – вздохнул Павел. – Тебя же за него и осуждая. Тяжело пережить, когда на тебя кто-то смотрит легко.
Анисия вперилась в янтарные глаза, выжидая рассмотреть в них всегдашнюю нерасторжимую улыбку и с ужасом не находя ее.
– Я не понимаю тебя.
– Им невмоготу смотреть на кого-то счастливее их, лишенного их червоточин.
Анисия ощутила, как кровь заплескалась под глазами.
– Это я-то без червоточин?..
Павел пытливо посмотрел на нее.
– Инесса так думает… Она в чем-то сумасшедшая.
– То, что она сумасшедшая, – несогласно сморщилась Анисия, – не значит, что она не может сказать ничего путного.
Анисия украдкой все посматривала на подтянутый живот Павла и испытывала параллельное сожаление, что сама все старалась задрапировать собственное тело в стремлении возвысить его до состояния души.
– Любишь ты эти беспричинные комментарии, – произнес Павел как-то облегченно.
– Но ты не договорил про Инессу.
– Для Инессы твоя устойчивость – культ, которому она завидует и который не признает. Ей легче признать разнузданность Полины, на которую быть похожей больше с руки. Но для нее вообще никто не хорош, включая ее саму.