– Самое начало, милая, было самым болезненным. Мы с мужем имели хорошую работу, успехи в карьере, достижения, поэтому тщательно планировали время для рождения ребенка. Ребенок – это была наша мечта, мы к ней по-настоящему готовились. Все шло, как и планировалось, беременность, подготовка к родам, – у Миланы даже выступили слезы, видно, это время было для нее особенным, – а потом раз – и все рухнуло.

Знаете, Зоя, жизнь загородом довольно хлопотное удовольствие. Чтобы добраться до работы и обратно надо потратить около двух часов, и это не единственные проблемы, с которыми мы с мужем столкнулись. Ведь мы сюда переехали, когда родился крошка Марек. Боже, у него была такая большая голова, когда он родился. Врачи не знали, как мне сказать. Я говорила: «дайте мне его, дайте», а когда они наконец принесли его, я сама все поняла. Я не могла поверить, что родила гидроцефала, с чего бы? Мы с мужем обычные люди, никаких отклонений или особенностей. До сих пор виню себя, что не сделали генетический тест на совместимость заранее.

– Насколько я знаю, – как можно более сочувствующим тоном заметила Зоя, – гидроцефалию нельзя выявить заранее. О том, что у вас родится большеголовый ребенок можно узнать только на пятом месяце, а то и на шестом. А вы ведь сами знаете, что врачам на этом сроке запрещено давать такую информацию, исключение – только угроза жизни матери.

– Так что, – удивилась женщина, – тест на совместимость не предостерегает о возможных болезнях?

– Почему? Очень много болезней выявляются на добрачном уровне, вы можете узнать все рецессивные гены мужа, которые могут потом повлиять на здоровье вашего будущего ребенка. Только гидроцефалия никак не проявляется. Ученые не выявили ни одного генетического маркера, или какую-то определенную комбинацию, которая бы вела к мутации, все только теории. Или просто пока не могут прочитать ее в генном наборе. Ходит слух, что разгадку гена гидроцефалии можно найти в Дневнике Евгении Бирвиц, но это скорее миф, чем реальность.

Зоя сама удивилась каким она стала экспертом, пока занималась изучением вопроса о гидроцефалах. Она знала пофамильно всех ученых и врачей, специализирующихся в этой отрасли. И теперь весь этот багаж знаний придал ей авторитет в глазах Миланы. Она уже видела перед собой не просто молодую студентку, непонятно зачем достающую ее неприятными расспросами, может только ради курсовой или реферата, а человека, разбирающегося в этой проблеме.

– Не поверите, Зоя, я сейчас благодарна вам за эти слова, – задумчиво посмотрела на девушку хозяйка дома.

– Простите?

Женщина хмыкнула.

– Я столько лет обвиняла себя в безответственности. Я отказалась от теста на генетическую совместимость, потому что очень любила своего мужа. Глупо звучит, правда? Когда мы решили наконец завести малыша, Роберт сам меня спрашивал, когда мы пойдем в центр планирования сделать этот чертов тест. А я … я боялась, что он покажет нашу несовместимость. Вот что тогда? Ведь это же не приговор на начальном этапе, просто вероятность рождения ребенка с патологиями в процентах. А что если у нас должен был на восемьдесят процентов родиться глухой ребенок? Не рожать? Рожать и бояться? – она углубилась в воспоминания и будто вытаскивала их из темного далекого чулана своей души. – Я побоялась, что это знание разрушит наш брак и отговорила Роберта от теста, уверила его, что он бесполезен, потому что результаты не точные. Я не могла год смотреть в глаза мужу, пока он не заставил меня поговорить меня откровенно с ним и уверил, что ни в чем меня не винит. Роберт – он замечательный человек… Я часто думала, что если бы мне предложили вернуться во времени только в какой-то один момент моей жизни, то я без раздумий вернулась бы именно туда на семь лет назад и сделала этот тест. По крайней мере, у меня был бы повод вообще отказаться от этой безумной затеей с материнством. И вот вы говорите, что он бы ничего не изменил?

–Да.

Милана нервно засмеялась.

– Значит, я действительно ни в чем не виновата, Роберт как всегда был прав.

Зоя пожала плечами.

– Вероятно. Так, а что Марек? Эта болезнь действительно настолько ужасна? Я видела одного гидроцефала, довольно смышленый малыш, и я не заметила, чтобы он сильно страдал из-за большой головы. Вы меня заранее простите, мои вопросы звучат бестактно, но по-другому, боюсь, не получится.

Но Милану по-видимому не смутила прямота вопросов. Она с интересом смотрела на свою интервьюершу, удобно устроившись на диване.

– Голова Марека и весь его внешний вид вообще – это самое последнее, что волнует, когда у тебя сын гидроцефал. Да и не такие уж огромные у них головы. Вы сказали – смышленый малыш, мой сын был гением.

– Как вы об этом узнали? Обучали его?

– Хотите обвинить меня в том, что я позволяла ему получать информацию, но ни я, ни мой муж этого не делали. Когда Марек родился, я очень испугалась, но не малыша, он даже был довольно милым. Гидроцефалию уродством не назовешь. Я испугалась реакции мужа, что он будет злиться на меня, будет винить меня в испорченной жизни, что я навязала ему больного ребенка.

Поэтому я первый год была довольно отстраненной от сына, по большему счету, за ним смотрел Роберт. Когда врачи нам предложили отправить его в интернат для таких, как он, я молча вздыхала и сопела, как дура. Не поверите, готова была молча сделать все, что ни скажут. А Роберт не позволил забрать нашего сына, он твердо настоял на своем, несмотря на жуткие слова этих врачей.

А потом, крошка Марек как-то упал, не сильно, так споткнулся, ушиб коленку. Он подбежал ко мне, плакал, чтоб я его пожалела. Я потянулась к нему, и тут увидела мужа в дверях, и мне стало так стыдно, что я родила ему инвалида, который падает на пустом месте. Я оттолкнула Марека вместо того, чтобы обнять.

Роберт подхватил его, поцеловал, и посадил к окну, его любимое место в доме. И начал разговор со мной. Он спрашивал в чем дело, просил очнуться, тряс меня за плечи, как будто я действительно была в беспамятстве. Я заплакала. И тут мы и выговорились друг другу. Об этом проклятом тесте, о чувстве вины, я разрыдалась, что лишила мужа нормальной жизни с телевизором, на что он рассмеялся, и мы признались друг другу и самим себе, что любим нашего сына таким, какой он есть. Вы не сможете понять, но нам нравилось, как он выглядит, как говорит… в тот день мы стали настоящей семьей.

И да, это все лирика, я веду к тому, как я осознала ум своего ребенка. Как только я вышла из этого оцепенения, я без стеснения перед самой собой стала общаться с ним. Ничему не учила, не рассказывала историй. Просто гуляла с ним и спрашивала, нравится ли ему небо, солнце, он мне отвечал. Его любимым занятием было поливать деревья.

Он как-то игрался вот так в парке, и я заметила, что он не доходит до деревьев и выливает воду. Я сказала: «ты неправильно делаешь, бери водичку и неси прямо к дереву». Он ответил: «я не хочу поливать дерево, оно сейчас не сохнет. Мне интересно, смогу ли я узнать, какие у него корни». Я не говорю о том, возможно ли действительно понять, насколько широки корни по тому, как почва впитывает воду. Суть в том, что как он вообще узнал, что деревья пьют воду корнями, что листья у них зеленые из-за света, что пчелы и бабочки переносят пыльцу с цветка на цветок. Сперва, я подумала, что кто-то тайком намеренно учит моего малыша, чтобы его забрали у меня. Но потом, я поняла, что он все это узнает из обрывков разговоров и из наблюдений.

Гидроцефалы как губка впитывают в себя знания, каждое услышанное слово, каждый увиденную надпись, и они анализируют все, что попадает к ним в голову. Знаете, почему у них такая большая голова? Потому что они невероятно умны. То, на что вы даже не обратите внимание, пятилетний гидроцефал запомнит, сопоставит факты и сделает умозаключение. Я никогда не учила Марека читать, считать и писать, возможно, он не очень хорошо пишет, но зато быстро печатает.

Зоя с удивлением подняла бровь.

– Вы думаете, – пояснила она, – что все большеголовые люди так же умны, как Марек?

– Конечно, – женщина ответила так уверенно и даже слегка надменно, как будто ее спросили, действительно ли Земля круглая и не стоит ли она случаем на трех слонах и черепахе. – Да, не все так увлечены ботаникой, как мой сын, но умны все. Кто-то любит математику, кто-то химию. Один мальчик из нашего района сам соорудил телескоп. Он – астроном, как вы, наверное, поняли.

– Вы тесно общаетесь с родителями этих детей?

– Общались.

– Вы сами или врачи вам советовали?

– Вы серьезно? – скривилась Милана, – Врачи посоветовали мне сдать сына в интернат.

– Ладно, вы не любите врачей, я поняла. Так все же, Милана, когда наступил срыв?

Милана дернулась, как будто ее ударило током.

– Что, простите? – она даже встала с дивана.

– Срыв, приступ агрессии.

– А где-то в документах указано, что у него был приступ агрессии?

– Но его же отправили на лечение от приступа агрессии, так указано в вашей карте.

– Да разуйте же вы глаза, ради Бога. Не было никакого срыва, ни у нашего мальчика, ни у других большеголовых людей. Приступов агрессии нет и никогда не было. Они безнаказанно забирают наших детей. Они отобрали моего ребенка.

Зоя сидела в полном смущении, она совершенно не знала, что ответить на эти слова полные страдания. Сказать, что это ошибка, что она во всем разберется.

– Вы, наверное, – нерешительно предположила девушка, – подумали, что раз я дочь министра, я смогу вернуть ребенка. Но ведь на каком-то основании его забрали у вас.

Милана налила себе стакан воды, и, отпив глоток, молча вертела его в руках пару минут, за которые Зоя успела раз десять себя проклясть, что пришла к ней.

– Я помню тот день так хорошо, как будто он еще не закончился, – наконец сказала хозяйка дома, глядя Зое прямо в глаза, как будто пыталась отыскать там совесть ее отца. – К нам домой пришла внеплановая комиссия. Мы к ним привыкли, эти улыбающиеся змеи в белых халатах наши самые частые гости. Но в этот раз все было как-то не так. Я сердцем почувствовала что-то неладное. Они пришли раньше, чем положено на две недели, их было пятеро, обычно ходят по двое. Мне, конечно надо было соврать… все что угодно, что Марек заболел, что его нет, что у нас дома бешеная лиса, и мы не можем ее поймать. Но я отмахнулась тогда от интуиции, поспешила позвать Роберта, он был у себя в кабинете на втором этаже.

Комиссии я велела ждать в коридоре, но врачам же нет указа, они чувствуют себя хозяевами в наших домах. Когда я вернулась, они уже беседовали с Мареком. Роберт прервал их и спросил, почему они пришли к нам без предупреждения, у нас тоже есть личная жизнь и планы. Один врач, такой щупленький, совсем молодой, чуть старше вас, спросил, какие же у нас планы.

Роберт проигнорировал этот вопрос, и еще раз попросил указать причину их присутствия в нашем доме. Одна из них, Карла Геркен, врачиха… врачиха слишком грубо, конечно, но как еще можно назвать некомпетентную бабу, с трудом закончившую мединститут. Так вот, эта Геркен попросила нас не дергаться, к ним поступил сигнал о жестоком обращении с ребенком.

Да, наш сын очень умен, но он еще наивен, как любой ребенок. Они расспрашивали его о знаниях, которые у него есть. И он с гордостью им отвечал. Комиссия даже не обвиняла нас в том, что мы давали ребенку информацию, врачи прекрасно знали, что гидроцефалы учатся самостоятельно. По тесту Эрзенцгарха Мареку поставили пред пиковое состояние и то, что он нуждается в немедленной госпитализации. Знаете, что это за тест? Новинка этого года. Он определяет, насколько гидроцефал близок к срыву, соотношение количества уже имеющейся информации и предполагаемого предела. «Вам нужно было лучше заботиться о своем ребенке, теперь заботиться о нем будем мы, буквально выхаживать его». Это слова одной дуры из комиссии. Представляете, какое ехидство, он сказала «выхаживать», как будто у него истощение. И какая невероятная жестокость. Они знают, что тест Эрзенцгарха всего лишь инструмент, чтобы обосновать вседозволенность, но они калечат нам жизни и смеются прямо в лицо.

***