– То же, что и ты. Я так думаю. Мы ведь будем искать знаменитый Дневник Евгении Бирвиц, или я ошибаюсь?

– Да ладно, Талер, ты же ленивая порочная дрянь, каких поискать. Какие тут могут быть у тебя интересы в этом всем?

– В этом всем совместном мероприятии? Оказать посильную помощь друзьям и партии в целом, еще более сплотиться, как коллектив.

– Талер, прекрати. Фу, черт, этот твой цинизм… когда это говоришь ты, все звучит просто ужасно.

– Адам, ты просто меня не любишь. А вот Всеславу я очень нравлюсь.

– Когда это было. Все давай без этих игр, мне действительно интересно, что ты здесь забыла.

– Честно, я сама не знаю. Мне позвонил Станюкович и спросил, иду ли я. Естественно, я ответила, что нет. Я не собиралась на этот дурацкий квест в библиотеке. Но он мне сказал, что, если я не пойду, я пропущу стоящее событие. И пресса, и все будет на высоте.

– Это Станюкович тебе сказал?

– Да, что-то вроде извинения, за что был очень навязчивым последнее время. Теперь, я смотрю на это все и думаю, что он все же соврал.

– То есть, ты его при всех унизила, и он пригласил тебя на офигительное мероприятие, чтобы извиниться? Боже, Инна, ты такая вся продуманная, а тебя сделали, как девочку. Но не расстраивайся – нас тоже сделали. Всеслав!

Адам, оставив ошеломленную Талер в одиночестве, бросился к Всеславу, расталкивая толпу.

– Всеслав, Всеслав, надо валить! Станюкович нас сдал. Да, отойдите же, вы что глухие? Но недалеко, далеко не отходите, чтобы никто не подумал, что мы сваливаем.

– Сколько у нас времени?

– Не знаю, – Адам осторожно огляделся по сторонам. – Какие у них планы? Дождаться пока мы возьмем в руки Дневник? Не знаю… кто знает?

Всеслав не стал дальше его расспрашивать.

– Ладно, мальчики и девочки, акция на всякий случай отменяется. Ситуация вполне себе стандартная, но лучше побережем себя, потому что с нами дамы, – сказал он ровным голосом, чтобы не возникла паника. – Поступила, как вы поняли, важная инфа, что здесь опасно. Так что, сейчас все девочки собираются и идут в сторону остановки. Непринужденно, не быстро. Быстро и очень быстро, когда отойдете отсюда. Все поняли, тогда идите. Захватите с собой Модрич и Талер. Пока они идут – вы пятеро, да Могилев, вы, идете к библиотеке, потом по кругу, вроде, как общаетесь и около памятника уходите влево. Как только дойдете до многоэтажек – бегом. Остальные ждем.

Ричи, ты с тренировки? Отлично, доставай мяч. Начинаем играть, а Патрик, ты сразу идешь к машине. И так, когда Могилев, Венбо и остальные уйдут за памятник, мяч должен оказаться у Ричи. Пасани его вправо, в сторону акации. И все сваливаем. Все помнят где припаркован бус? И улыбаемся. Непринужденно.

Все со стороны выглядело довольно обыденным. Часть ребят в ожидании начала акции неспешно прогуливалась по окрестностям, остальные играли в мяч. Девочки, как всегда, где-то пудрили носы и обсуждали отношения.

Но все же руководителю операции по изъятию Дневника Евгении Бирвиц было неспокойно.

– Что у вас, капитан? – запросил он по рации у сотрудников, сидящих в наблюдении.

– Пока ничего не происходит.

– Что они делают?

– Играют в мяч.

– Играют в мяч? Что конкретно они делают?

– Конкретно играют в мяч. Передают друг другу мяч при помощи ног.

– Не язви мне здесь, Мельников. Авлот с нас три шкуры спустит, если что-то пойдет не так.

– Черт. Черт. Мать вашу! Все за ними. Сначала поймайте Белика.

– Мельников, что случилось?

– Они удирают, полковник.

– Не понял… что они?

– Бегут в противоположную от нас сторону.

Всеслав бежал, как породистый арабский скакун, перепрыгивая через ступеньки и бордюры. Дома заканчивались, не успев начаться, казалось, что вот еще немного, и он уйдет от своих преследователей. Но длинные ноги и огромное желание скрыться его не спасли. На эту операцию, лично спланированную министром, были направлены лучшие сотрудники. И они бегали быстрее.

Всеслав искренне ругался и в негодовании тряс головой, когда его пинками сопровождали в полицейскую машину.

– Я ни в чем не виноват. Я хотел сходить в библиотеку. Потом передумал. В чем я виноват? Что не дошел до библиотеки, что я не сдал вовремя книгу? В чем?

– Вас обвиняют в планировании и организации террористической акции.

– Что за бред, какой терроризм. Авлот там совсем с ума сошел?

– Я бы вам посоветовал, господин Белик выбирать выражения. Потому что все, что вы скажете, может использоваться против вас. Не думаю, что голословное обвинение действующей власти будет способствовать вашему скорому освобождению.

– Уроды.

– Что вы сказали?

– Ничего. Я ничего не говорил.

Глава 25

За почти уже две недели, проведенные в Москве, Зоя очень устала. Ей казались уже просто невыносимыми эти бесконечные знакомства, бесчисленные встречи, на которые Паулина ее таскала, как своего верного оруженосца. Впрочем, не только ее, что хоть немного радовало. Геворгян с Мартой Скобнич составляли им компанию на каждом мероприятии.

Паулина с легкостью объяснила свой выбор, когда Зоя, спросила, зачем ей она:

– Мы должны запоминаться. Главное сейчас, это вызвать интерес своими персонами, пробраться в мозг, – она постучала в висок, – и остаться там. Чтобы у человека, когда он вспоминал об этой встрече, в памяти всплывали не большая красивая люстра, не сомнения пить ли ему днем шампанское или нет, не официант с усами, а мы. Мы. Знойная брюнетка Геворгян, ледяная блондинка Скобнич, Зоя Авлот, жесткая и равнодушная к славе дочь министра, вся в своего папочку. И я – сердце феминизма в обличии женщины.

И хоть с чем-то Зоя была не согласна, но играла свою роль жесткой и равнодушной она без изъяна, как актриса большой сцены.

Презентации сменялись выставками, завтраки обедами, а поток нужных людей будто не заканчивался. И когда Паулина сообщила, о том, что они через пару дней улетают домой, Зоя не могла сдержать вздоха облегчения.

Они стояли на крыше огромного небоскреба, как на вершине этого урбанистического мира. Молодые, дерзкие, востребованные.

– Мне очень жаль, что наша поездка заканчивается, – глядя на ночную Москву, с некоторой грустью сказала Паулина.

Зоя посмотрела на нее. В этот момент, именно сейчас, ей тоже было жаль. Легкий ветер приятно трепал волосы и был таким теплым и одновременно свежим, темно-синее небо не нависало над ними, а словно звало их к себе. И это чувство, когда хочется, чтобы этот день никогда не заканчивался, чтобы Москва всегда ждала их, а они вечно оставались молодыми и красивыми. И чувство грусти, что все пройдет.

– Ты подумаешь, я говорю глупости, но я не хочу, чтобы ты возвращалась к Всеславу. Он хороший парень, но принесет тебе лишь разочарование.

Паулина вздохнула, видимо, этот разговор не приносил ей удовольствия.

– Я чувствую, – продолжила она, – что это последний раз, когда мы вот так просто стоим на крыше и общаемся. Конечно, я не гадалка, не ведьма, хотя кое-кто считает, что я сейчас не в Москве, а на Лысой горе на шабаше, получаю серебряную метлу за подлость и беспринципность. Шутки шутками, но я почти уверена, что дальше наши пути разойдутся. Согласна, кто может знать, что там будет дальше. Только, Зоя, если у тебя есть хоть малейшее сомнение, выбери нас. Пусть Всеслав идет своей дорогой, а мы пойдем вместе с тобой – своей. Будет трудно, но я что-нибудь придумаю. Хотя, говорю, и сама не верю, что ты согласишься. Можно ли вообще поспорить с судьбой?

– Ты думаешь, что Всеслав – моя печальная судьба?

– Да.

– Очень жаль, что ты считаешь меня влюбленной дурочкой. В этом случае я сама себе хозяйка, – возразила Зоя. – В его партии я состою, потому что сама так решила. Поверь, Паулина, я увидела этот геноцид своими глазами. И я не могу это просто забыть. Не знаю, смогу ли я что-то изменить, но надо пытаться. И, ведь все возможно, ситуация изменится, всех гидроцефалов выпустят из гетто, а партия человекоборцев станет не нужна, и я обязательно приду к вам.

– Сказка про прекрасного принца из страны большеголовых людей, не думаю, что она хорошо заканчивается.

– Да, госпожа гадалка, возможно и так. Но, как ты сказала, кто мы такие, чтобы спорить с судьбой.

– Я сказала не так. Я не говорила, кто мы такие, я лишь задала вопрос, глубокомысленный вопрос.

Зоя, смеясь, направилась к выходу.

– Пойдем, нас уже, наверное, обыскались. Берта так точно на грани срыва – если она вернется без меня, Всеслав ее убьет.

Паулина с Зоей вошли в гостиную и сразу окунулись в шумную атмосферу всеобщего веселья.

Девочки встретили их радостными возгласами и шампанским, которое уже давно лилось рекой.

– Давайте выпьем за наше общее дело, – вопила Берта. Если бы я не была ярой защитницей большеголовых, я бы точно была бы с вами. Что, скажете, меня бы не взяли? Взяли бы. По знакомству.

Курочки мои, я всегда буду с вами всем своим большим сердцем.

– О, Берта, – Паулина любовно приобняла ее, – я рада, что мы эволюционировали в твоих глазах с безмозглых куриц до курочек. Так потихоньку ты нас и за людей начнёшь считать.

– Ой не обижайтесь.

– Кто же на тебя обижается, наше длинноногое счастье?

– Давайте, – Берта постучала ложкой о бокал, призывая всех обратить на нее внимание, – давайте выпьем за Паулину. До встречи с ней я и не подозревала насколько злобные стервы могут быть хорошими лидерами. И если бы можно было обменять Всеслава Белика на вторую Паулину, я б не сомневалась ни минуточки, две б руки держала «за».

– Отличный тост, Берта, – одобрила Скобнич.

– Я скажу, – вполголоса заметила Паулина, обращаясь к Зое, – что, конечно, совместные поездки и другие подобные мероприятия сближают людей, но мы все же привязались к этой белобрысой дылде не поэтому. Ее способность быть каждой бочке затычкой восхищает.

Зоя согласилась.

– Я рада, что сдружилась с ней. Теперь среди человекоборцев у меня есть хоть один человек, которому я могу доверять. Кроме Всеслава, конечно.

– Почему Всеслава – конечно? Разве вообще можно доверять тому, кого любишь?

– Ну, любовь – это, наверное, пока не про нас. Это что-то такое… очень большое, и … не знаю… очень большое. Я не могу назвать наши отношения именно так. У нас сейчас скорее влюбленность.

– Влюбленность – это ещё хуже. Количество эндорфинов зашкаливает, серотонин, дофамин, адреналин. Реальность иногда искажается настолько, что только шизофреник может понять влюбленного. Любовь, Зоя, делает нас дураками. А ещё надо учесть то, что, когда она закончится, прежним ты уже не будешь. Более озлобленным – возможно, наоборот, сентиментальным – может и так, или осторожным. Но все равно другим.

– Не думала, что ты никогда не любила.

– Что значит не любила? Да я любила так, что у меня уши отрывались, когда я бежала на свидание. Поэтому я знаю, что говорю.

– Вы расстались?

– Да, довольно банально. Но это все дела минувших дней. Да и … – Паулина не успела договорить, потому что её прервала Геворгян.

– О чем сплетничаете? – прокричала она сквозь музыку, которую кто-то решил сделать погромче.

– О любви, – ответила Зоя.

– Вероятно, объект любви – Ромео из твоей партии. Да, Всеслав вполне неплох. Люблю мужчин с большими глазами.

– Даже не вздумай… – Зоя не успела договорить, как Геворгян замахала на нее руками.

– Что ты, девочка моя, мы с Всеславом слишком хорошо знакомы, чтобы что-то вздумать.

Она весело подмигнула Паулине, и Зоя совсем расстроилась.

– Ты тоже с ним встречалась?

– Встречаться с Всеславом? – улыбнулась Геворгян. – Не-ет. Мне нужен кто-нибудь посолиднее, чем главарь человекоборцев. А ваша партия, Зоя, только не обижайся, это недоразумение.

– По-твоему, Дарья, это недоразумение защищать права людей, подвергающихся геноциду?