Эйхе, приемник Сырцова в должности первого секретаря Сибкрайкома с мая 1929 года, разослал по сибирской парторганизации директиву усилить противоборство «с проявлениями правого уклона во всех областях хозяйственно-культурной и политической жизни»²⁹⁶. На пленуме Сибкрайкома в Новосибирске Роберт Индрикович выступил с докладом «За генеральную линию партии», где главной мишенью был правый уклон и «оппортунист» Бухарин, разворачивавший со своими «последователями фракционную борьбу <…>. Обстановка обостренной классовой борьбы требует, чтобы каждый винтик в нашем аппарате был достаточно прилажен, достаточно заострен против нашего классового врага. Каждый винтик, который потерял классовое чутье, нам вредит»²⁹⁷. 20 ноября 1929 года «Советская Сибирь» известила, что Н. И. Бухарин выведен из Политбюро ЦК, так как «пропаганда взглядов правого оппортунизма и примиренчества к нему несовместима с пребыванием в партии»²⁹⁸.

Приведем в связи с этим еще два анекдота рубежа десятилетий:

– «Почему наша партия такая бескрылая?» – «Потому что Сталин оторвал ей оба крыла – и правое, и левое».

– «Что такое генеральная линия?» – «Убрать левых руками правых, а потом, переняв левую тактику принуждения, избавиться от правых»²⁹⁹.

Сибирский технологический институт запаздывал в освоении новых директив. Осенью 1929 года Томский окружком констатировал, что «институтская организация имеет явных правых и примиренцев, практика правого дела еще не нашла достаточного отпора со стороны нашей ячейки»³⁰⁰. Нашумевшая статья одного из первых большевиков института Брусникина «Правая тактика в стенах СТИ» в «Красном знамени» от 18 октября 1929 года гласила: «Одним из важных фронтов борьбы за правильное проведение классовой линии, где скрещиваются две совершенно противоположные по своему существу идеологии, являются вузы. Наличие кадров буржуазной профессуры, открыто проповедующей учение буржуазной идеологии где попало и как попало, отрыв студенчества от линии производства, <…> все это в значительной степени способствует развитию в самой партийной части уклонов от ленинской линии партии. <…> Мы констатируем определенное наличие среди ряда коммунистов ячейки Томского технологического института правого уклона, примиренчества и обывательской беспринципной пассивности в вопросах политической жизни. Основная их беда заключается в недооценке наличия правого уклона в стенах института». А главная проблема, по мнению секретаря парторганизации Брусникина, состояла в том, что ряд коммунистов институтской ячейки не понимают политики партии по завоеванию руководства подготовкой специалистов³⁰¹: «Мы не можем допускать, чтобы руководители правления института и отдельные работники деканатов смазывали все принципиальные решения партии в деле подготовки инженеров. А этот срыв налицо. Возьмем такой большой вопрос, как подготовка кадров. Коренное изменение учебных планов и программ, непрерывная производственная практика, выдвижение новых научных кадров на научную работу не нашли соответствующего отражения в пятилетке института. К этим вопросам правление института, и деканаты, и профессура отнеслись отрицательно. Они были смазаны. Здесь в чистом виде правая политика, в чем значительно повинно и само студенчество»³⁰².

Томская парторганизация жаловалась на недостаток технических и руководящих кадров при переходе на ускоренную индустриализацию. Отмечалась не только недостаточность экономической квалификации специалистов, но и их социально-политическая неустойчивость, нейтральность и даже враждебность. Одним из приоритетов стало максимальное насыщение высшей школы членами партии, комсомола, рабочими и ограничение притока выходцев из иных слоев – служащих, детей старых специалистов и т. п. Декларировав, что «подготовка новых специалистов превращается в важнейшую задачу всей партии», июльский пленум ЦК ВКП(б) 1928 года решил послать во втузы 1000 членов партии. Партийность и классовая чистота этого десанта станут темой жарких споров в СТИ³⁰³.

По мнению Кутузова, чистка подтвердила, что при вербовке студентов «в счет тысячи» местные организации грубо исказили директиву ЦК партии, послав в СТИ непроверенных людей. Среди них оказалось немало «бывших» офицеров, например, «секретарь ячейки гор[ного] фак[ультет]а Оспридэ бывший офицер, жена – дочь полковника. Секретарь ячейки строи[тельного] фак[ультет]а Чипляков – сын крупного минусинского кулака. Студенты строи[тельного] фак[ультет]а Первушин и Володин – бывшие колчаковские юнкеры, Власов – бывший офицер». Все они «получают от рабочего государства по 125–150 рублей стипендии» за счет рабочих с производства³⁰⁴. «Бывшие оппозиционеры выявили всех этих типов, – соглашался Федор Семенович Дульнев, – а все остальные служащие [из] 1000 только замазывают чуждых»³⁰⁵. По соцпроисхождению Дульнев был потомственный рабочий-пролетарий; отец, кочегар, в 1904 году пропал без вести, сам кадровый рабочий – машинист электростанции Омской железной дороги, где и сдружился с Иваном Ивановичем. На «засорении ячейки» непролетарскими элементами «внимание заострено не было»³⁰⁶. Кутузов сомневался в социальном происхождении Брусникина. «Чем объяснить, – спрашивал он, – что Брусникина выдвинули секретарем [парторганизации] в то время, как в бюро можно было найти другого кандидата, из рабочих?» На Брусникина поступил компромат по классовой линии, но бюро не удосужилось его проверить³⁰⁷.

Вот один из «тысячников»: 26-летний Алексей Михайлович Кашкин. «До 1917 года, – гласит его автобиография, – жил на иждивении родителей. Отец ветеринарный врач в г. Малинке Вятской губернии и учился в мужской гимназии. Окончил 6 классов. С 20 года служу в Советских учреждениях на канцелярской работе». В Гражданскую войну Кашкин служил землемером в Казанской губернии, после этого был мобилизован на изъятие продовольствия у крестьян. В партию он вступил в 17 лет (1920 год) и сразу окунулся в комсомольскую работу. В роли ответственного секретаря комитета комсомола военных и высших учебных заведений Алтая Кашкин показал себя «политически устойчивым, энергичным, настойчивым». Он «умел владеть собой», первым сознавать свои ошибки, «отношение к работникам – товарищеское». И самое главное для Брусникина: «наклонности к склокам и группировкам – не проявлялись»³⁰⁸.

Десантировавшиеся специалисты вызывали у Кутузова неприятие:

– Скажи, как ты относишься к тысячникам?

– Постановление ЦК по этому поводу считаю правильным, но в наших местных условиях эта директива была искажена. Согласно директиве, 1000 должна подбираться из товарищей с большим производственным или общественным стажем, что у нас не выполнено. <…> Необходимо в будущем принимать хороший состав для 1000, а то эта идея ЦК партии может быть дискредитирована³⁰⁹.

Не только Кутузов считал, что принимать таких администраторов, как Кашкин, «не выгодно Советской власти». Гриневич, если верить доносу Тарасенко, говорил: «Ни под каким видом не буду сидеть на одной скамье с сыном специалиста. Сказать, что у нас культивируется „подсиживание“ будет, наверно, перебором, но элементы этого есть». «Начитанный, в политических вопросах разбирается, – недоумевал в отношении Гриневича Федоровский, – а <…> к „1000“ отношение не нормальное. Вопрос об отношении к специалистам был разрешен еще в 1919 году при Ленине [положительно], а Гриневич все еще против этой линии партии»³¹⁰.

Когда-то Кутузов, вероятно, рассуждал так же, как и Гриневич, но его воззрения эволюционировали. «Твоя оценка специалистов раньше и теперь?» – спросили его. «Был один момент в 25 году, когда я разделял [негативную] точку зрения Кликунова», – ответил он. Бюро констатировало: «Правильной общей постановке вопроса ячейки об отношении к специалистам / профессуре систематически, открыто противопоставлялась ложная точка зрения группы партийцев с Кликуновым во главе. Эти товарищи огульно сваливали в одну кучу специалистов, квалифицируя их как одинаково реакционный элемент. <…> Для лояльной части специалистов еще не создали надлежащей общественной атмосферы»³¹¹. Кутузов посещал несколько раз выступления профессоров, «но ни разу не нашел их искренними, хотя они и были [полны] революционного [пафоса]». Свое отношение он изменил только после приезда бригады Сибкрайкома и детальной разработки этого вопроса, отошел от позиции Кликунова и скрепя сердце признал тысячников³¹².

Кутузов хотел чистки, ждал ее. Сначала он встретил чистку с энтузиазмом, напоминал, что давно сам требовал подобных процедур. Призывы к критике и самокритике он понимал как выборность снизу доверху и глубокую фильтрацию партийного аппарата. Кутузов, вероятно, открыто не предлагал пересмотреть решения предыдущих партийных проверочных комиссий, но намекал, что годом ранее допускались извращения, поэтому видел в происходящем шанс избавиться от своих угнетателей, зная, что на механическом факультете было немало его сторонников. Отметим: чистка длилась почти два месяца, ее критерии оспаривались и изменялись по ходу дела. Шла борьба за прессу, которая нередко поддерживала антибюрократическую линию. Казалось, Кутузову дадут защититься.

Когда 21 декабря 1929 года обсуждалась персона Кутузова, надежд у него поубавилось: партбюро завинчивало гайки. Если на обычном заседании тройки по чистке ячейки механического факультета присутствовало 60–70 человек, то расправа над Кутузовым привлекла 160 коммунистов и беспартийных. Кутузов говорил о том, что главная проблема – это «примиренцы» в институте. Ему за это досталось: «Находятся „умники“, заявляющие: „Давайте выясним политическую сущность теории правого уклона. Зачем смешивать теорию правого уклона с нашей институтской практикой?“» Эту точку зрения, высказанную на партийном собрании по докладу о правом уклоне, Кутузов подтвердил на заседании общевузовского бюро ячейки. «Тов. Кутузов хочет с правым уклоном покончить тем, что разрешить его теорию, куда он, этот уклон, идет и что такое вообще уклон. Так бороться с правым уклоном мы не можем. Это схоластика, а не разрешение вопроса огромнейшей важности для партии. У тов. Кутузова туман и полный сумбур в голове. Отделять теорию от практики могут только начетчики из Второго Интернационала»³¹³.

Член партбюро Константинов тоже имел претензии к бывшему оппозиционеру, но не хотел делать из мухи слона: «Не нужно за Кутузовым открывать ряд преступлений по его политической линии. Но вот о его понимании моментов мы можем судить здесь. Т. Кутузов, как известно, давно ошибается в политике, но у бюро имеется доверие, что парень наш». Кутузов мог оказаться опасным, ведь он «отражал» какую-то часть ячейки, «оформляет ряд неустойчивых элементов. Кутузов отошел от оппозиции, он признал политическую линию партии, но нужно поставить вопрос, как он применял эту политическую линию партии. По-моему, у него сохранилась оппозиционная методология в некоторых вопросах. <…> Во всех его выступлениях можно проследить, что он претендует на свою политическую линию»³¹⁴. «Чистильщики» задавали Кутузову прямые вопросы:

– Считаешь ли ты, что партия поставила вопрос своевременно о правой опасности?

– Рельефно он стал проявляться в связи с нажимом на капит[алистический] элемент и проведение индустриализации. Считаю, что партия поставила вопрос своевременно³¹⁵.