«У ряда товарищей есть правые настроения», – отмечал Филатов. Уклон наблюдался в «примиренчестве в бытовых вопросах», «семейственности», «оценке специалистов»³¹⁶. Кутузов же рассуждал так, как будто продолжалась старая дискуссия и речь шла о программных разногласиях, а партийную линию можно было оспаривать. Особенно пристально разбиралось его выступление по докладу пропагандиста окружкома ВКП(б) Григория Ивановича Курдыбы на общевузовском собрании в начале октября 1929 года. Курдыба выдвинул ряд тезисов: «1. В томских вузах до 1928 года господствовала династия реакционной профессуры. 2. Влияние реакционной профессуры на студенчество было сильнее, чем наше коммунистическое влияние в Вузах. 3. И райком, и окружком, и Сибкрайком оказывали поддержку реакционной профессуре <…> до 1928 года». Поддерживая Курдыбу, Кутузов указывал на случаи, когда некоторые коммунисты «сдают позиции перед профессурой». Он приводил пример горного факультета и «случай с выдвиженцами, когда они не могут прямо поставить вопрос, стесняются профессуры»³¹⁷. Томские аппаратчики обижались: «Нам кажется, что в выставленных трех тезисах Курдыба запутался, как в „трех соснах“. <…> Мы знаем, что многих научных работников мы до конца их жизни не переделаем, что свои взгляды под видом служения объективной науке они протискивать будут, но, тем не менее, в <…> деле руководства высшей школой <…> наше влияние было и есть более сильное, чем реакционное влияние старой профессуры»³¹⁸. Кутузов тоже критиковал Курдыбу, но не за преувеличения, а за мягкость, считая, что суть правой опасности была «смазана»: «Т. Курдыбой было сказано, что правые не имеют единой системы взглядов. Это не верно. Второе, тов. Курдыба нисколько не остановился на статьях т. Бухарина. В-третьих, тов. Курдыба в своем докладе не выявил Бухарина как лидера правого уклона в Коминтерне и в ВКП(б). <…> Я никогда не был против практической борьбы с правым уклоном, а мне такое обвинение ставится». Считая, что правые имели систему взглядов, Кутузов рассматривал события 1929 года политически, как спор с оппозицией, а не как столкновение с контрреволюционной опасностью, как об этом писали газеты. В этом смысле, вопреки своим убеждениям, он действовал как сообщник правых³¹⁹.

Только примиренчеством правого толка можно было объяснить, почему Кутузов, будучи председателем профсобрания профсекции металлистов, «не реагировал по-партийному, решительно на предложение поставить на голосование вопрос о приравнивании студентов к рабочей категории по получению пайка по заборным книжкам». Кутузов не мог не знать, что размер стипендии терял ценность с каждым днем, а объявленное соцсоревнование (в отношении набора зачетов) еще больше затрудняло жизнь студентов. При этом, в силу тяжелого материального положения и необходимости работать по совместительству, студенты не успевали окончить втуз за положенные пять лет. На стенах института мелькали граффити: «Нас заморили с этими темпами», что говорило о том, «что у нас есть чуждые недовольные люди»³²⁰. «Настроения недовольства перебоями в снабжении продовольствием <…> вызывают у отдельных, наименее устойчивых партийцев колебания, сомнения и уклоны от правильной ленинской линии», а Кутузов недовольство не пресекал: «Он потянулся в хвосте за беспартийной массой». И только благодаря «решительным мерам сознательной части партийцев» во главе с ушедшим в отставку секретарем парторганизации Кликуновым вопрос – с небольшим перевесом голосов – был снят с обсуждения³²¹. Хотя, например, Николаев вспоминал собрание иначе: «Выставили предложение об увеличении пайка. <…> T. Брусникин должен был в первую очередь отразить эту атаку, но ничего не сказал. Выступил кто-то другой из членов партии, и другие руководители ничего не говорили, так и т. Кутузов промолчал. Отсюда вытекает, что доводы т. Кликунова неосновательны»³²².

У Кутузова выясняли, как он определяет правый уклон и как к нему относится:

Ответ: Правый уклон имеет следующие корни: – характер нашей страны, преобладание с[ельского] х[озяйства]. Частичная стабилизация в других странах и ряд других моментов, которые отдаляют построение социализма, на этой почве возникает ряд настроений у членов партии, которые связаны с крестьянством, мелкой буржуазией, тут и теряется чутье пролетарское.

Вопрос: Задавал [ли ты] вопрос: «Имеются ли у нас в хлебозаготовительной кампании методы военного коммунизма?»

Ответ: Такой вопрос я не задавал. Я задавал вопрос следующего содержания: каким методом будут определяться хлебные излишки, не методами ли разверстки? <…>

Вопрос: Ты говорил, что политика «не та» по крестьянскому вопросу?

Ответ: Отрицаю, не говорил³²³.

Кутузову приписывали «сочувствие» к Гриневичу, хотевшему видеть СССР, повторяющий «гармоничное развитие хозяйства Германии». Недостаточно принципиальные студенты называли это «ошибкой», выдержанные партийцы – «правым уклоном». Гриневич, как говорили выступавшие, подложил «большую собаку» и это нельзя было игнорировать. «Обыватели в нашей ячейке есть, – предупреждал Брусникин. – Они считают борьбу с правым уклоном, <…> которую проводит ячейка, „разжиганием антагонизма“ или „игрой в мировые масштабы“»³²⁴.

Еще один оппозиционер двухлетней давности, Леонид Каллистратович Подборский, уточнял: «Гриневич говорил, <…> предположим, правый уклон победит, временное улучшение может быть, но это будет фиктивное, непрочное [улучшение], и может [такое] привести к плохим результатам»³²⁵. Сам Подборский подозревался в правых настроениях уже давно. В момент дискуссии он допускал «свободное развитие крестьянских хозяйств, не видя никакой классовой борьбы в деревне». Отец Подборского был завлечен в колхоз, но «сейчас этот колхоз <…> рассохся в силу орг[анизационных] неувязок». К счастью, уверял Подборский, у отца не появились «отрицательные взгляды теперь на коллективизацию», а выходом из колхоза «руководила мачеха». Сам же Подборский-младший умел защитить великий перелом, был положительного мнения об «эффекте колхозов <…>. С полной коллективизацией отмирает возможность реставраций, – повторял он слова, почерпнутые из арсенала пропагандистов. – Получается повышение интенсивности». Правые предпочитали «подтягивать хозяйства к высшим группам», а он-то знал, что «крестьянин-единоличник не достигает того, что колхоз», что «ЦК прав в той перегруппировке, которую произвел в деревне», что сельское хозяйство «необходимо переводить на коллективные рельсы». Раньше смычка была «ситцевая», а теперь она крепкая, «производственная». Голода быть не должно. «Кулаки на первое время могут дать достаточное количество хлеба», был же хлеб «в столыпинское время». Но в колхоз их пускать нельзя – «в бочку меду нельзя влить ложку дегтя. Этим испортишь весь мед. Кулак эксплуататор, а отсюда и классовая борьба»³²⁶.

Феоктист Тимофеевич Зуев тоже был «идеологически неустойчив, с наличием правого уклона». Он сам признавал, «что крестьянской идеологии не изжил: болею за свое индивидуальное хозяйство». Зуев «рекомендовал кулакам вступить в колхоз при сплошной коллективизации». Считая линию «в отношении нажима на кулака» в общем-то правильной, он все же признавался: «Когда я говорю о кулаке, то у меня возникает жалость к нему как к человеку»³²⁷. Видя, что у Зуева отобрали партбилет, Подборский спешил отмежеваться от сердобольного товарища. Призыв Гриневича «мир в промышл[ености]» он расценил как «затушевывание классовой борьбы [и] отодвигание мировой революции». Он понимал, что говорить о «гармониях за границей <…> не тактично». «Замазывать нельзя, <…> нужно все рассказать как есть»³²⁸.

«Скажи, что ты говорил по выступлению Гриневича?» – спросила проверочная тройка у Кутузова.

«Я считаю, что Гриневич <…> допустил ошибку. <…> В международном отношении правые говорят, что стабилизация установлена на долгие годы, а отсюда отрицание революционной обстановки на западе»³²⁹.

Но Гриневич все же не был правым: «Дальше он говорил, что если встать на точку зрения правой политики, то может быть получен временный эффект, но этот эффект в конце концов может привести к обратным результатам»³³⁰, – похоже, Кутузов опять «вилял».

«Относительно гармонии, сказанной Гриневичем, ты не выступил, это дает право говорить, что в тебе доля оппозиционности есть,» – заметили ему. Только сейчас, на чистке, Кутузов сказал, что «это является ошибкой. Он раньше не признавал, а сейчас признал»³³¹.

«О гармонии Гриневича я не говорил, – отнекивался Кутузов. – Он путал, а я его не оправдывал»³³². Гриневичу надо было все разъяснить, «внушить», чтобы он по окончании вуза смог стать «красным специалистом». «Товарищеского исправления со стороны организации нет».

Секретарь партячейки механического факультета Усатов защищал строгость партбюро: «Гриневич старый член, а <…> на поворотах у него шатания, <…> ставит межклассовые интересы, а в голове туман. <…> На ошибки Гриневича напоминали несколько раз»³³³.

«Т. Усатов, – возражал Дульнев, – от такого идеологического воспитания надо бежать подальше. Его вы изучали только на собраниях. Не было той системы воспитания, которая нужна».

«У т. Гриневича есть разброд в мозгах, надо его послать на производство», – добавил еще кто-то. Федоровский заметил, что у Гриневича «очень плохо построена речь. Если у человека есть система мысли и если он на практике проводит это, то это уклонист»³³⁴.

Гриневич пытался продемонстрировать рост своего политического сознания: меня-де легко критиковать, «потому что я много и откровенно говорю. Партизанщина у меня была, это и сказала мне вот [эта] настоящая чистка, настоящая вправка мозгов»³³⁵. «По борьбе с левыми многие наживают политический багаж», – говорил он, намекая на скрытые махинации своих врагов³³⁶.

Николаев тоже сетовал на силу привычки в отношении бывших оппозиционеров: «В каждой ошибке и обмолвке видят теоретические обоснования, подготовленность к выступлению и т. д., как пример <…> обвинение Гриневича в правом уклоне» и его последующее исключение из партии. «Пролетарская революция не является задачей дня, так как капитализм вступил в новую фазу», – с этим Николаев соглашался, но предложения использовать германскую социал-демократию он считал «неправильными». Тут Гриневич, указывавший, что «с фашистами она не слилась, а борется против фашизма», ошибался³³⁷.