Передо мной встал вопрос: или идти с винтовкой в руках на фронт или быть подальше в тылу, вот почему я ушел в эту школу. Теперь здесь многие напирали, что я ушел к Колчаку добровольно. Говорю, что был молод, и не было хороших советчиков, и я сам (сообразил), что лучше удержаться за руль, чем за винтовку. Я в то время был только учеником большевистской организации. <…> Теперь совершенно откровенно говорю, что я говорю здесь одну правду, так как знаю, перед кем отчитываюсь.

Последние говорящие дезавуировали фактическую базу автобиографии Лабутина. Оспаривались в основном биографические детали, разговор не доходил до оценки личных качеств коммуниста, его характера и уровня сознательности. Гораздо более тонким вопросом была искренность обращения к большевизму – тут дело было в намерениях, внутреннем состоянии души, не столько в фактах, сколько в их толковании.

После прихода Красной армии Лабутин был переброшен как слесарь в мастерские депо, а оттуда послан учиться на томский рабфак. Во время генеральной чистки 1921 года, вспоминал он с ужасом, «я подал об уходе из партии. Это были легкомысленные убеждения». В ячейке отмечали: «Выход из партии мотивировал по семейным обстоятельствам, но явности в этом вопросе нет, так как вышел в 1921 году во время введения нэп <…>». Нельзя было отмахнуться от подозрения, что Лабутин отдал тогда партбилет, потому что время было напряженное, и многие побросали билеты, выйдя из партии.

– Не влияли ли другие вопросы о твоем выходе из партии[?]

– Только экономические. <…>

– Не совпало ли твое первое выбытие из партии с набором коммунистов против белогвардейских банд[?]

– Нет, этот набор шел после.

Лабутин настаивал: «Выход из партии в 1921 году не объясняется колебаниями. Мой политический уровень был слаб, только экономические условия заставили меня это сделать». С его точки зрения, вопрос был исчерпан: «Этот поступок обсуждался в 1923 году при моем [повторном] вступлении в партию. Обсуждался в 1925 году, при переводе из кандидата в члены. Обсуждался при проверке партии в 1924 году. Губернская контрольная комиссия меня оставила в партии». Гребнев, однако, не был готов выпустить жертву: «Вообще надо сказать, что ты не стойкий коммунист, это именно 1921 год, когда многие колеблющие[ся] ушли из партии. Также взять вопрос с оппозицией: и здесь были колебания. Поэтому он в партии находится не крепко». Курочкин тоже издевался: «По-моему, здесь Лабутин при вступлении в военную школу преследовал цель, что „где больше, то туда и он“. Тоже и с оппозицией – где больше, туда и он. Вот какой он „большевик“».

Последние выступающие рисовали негативный образ. Лабутин, считали они, был чужаком, и разные вехи его биографии говорили об одном и том же. Лабутин контратаковал: «Можно сказать, что мы <…> не можем хвастаться изучением истории партии, вот почему и были колебания. Политическая незрелость создает эти колебания, а не идеологическое воспитание». Отсюда и выводил он склонность к оппозиции. В последний раз рекомендовал его в партию среди прочих Неудахин – заметный сторонник Кутузова.

– Твои взгляды на развитие правого уклона[?]

– В настоящее время есть много предпосылок для возникновения правого уклона, так как развивается классовая борьба.

– Как ты мыслишь по отношению к прежней оппозиции, нет ли тут травли, и не обвиняют ли они теперь нас[?]

– Нет, травли здесь нет. Но сами оппозиционеры чувствуют, что им теперь не очень-то доверяют. Но со стороны ячейки надо делать предупреждение этих случаев.

С точки зрения комиссии по чистке, виноват был ответчик, а не бюро ячейки. «Как идеологически неустойчивого и скрывшего добровольную службу у Колчака при вступлении в партию» Лабутина из партии исключили⁴²⁷.

Претензии к Кутузову были в том же духе. Он нехотя признавал: «Обвинение, что я пришел в партию, не разоружившись, <…> явилось результатом того, что мое поведение в ячейке в ряде случаев было ошибочным. Изживание оппозиционного наследства затруднилось еще перегибами <…> лично ко мне, и другим товарищам <…>»⁴²⁸.

Кутузов говорил об «уродливых формах настороженности», отвечал на вопросы:

Вопрос: Считаешь ли правильным утверждение, что у нас по отношению к бывшим оппозиционерам существовал зажим до травли?

Ответ: Отдельные промахи я никогда не квалифицировал как зажим. В своих же выступлениях я указывал, что <…> нужен индивидуальный подход к каждому из бывших оппозиционеров⁴²⁹.

Кутузов все-таки не сдержался: «Нужно сказать, что со стороны Бюро ячейки по отношению к товарищам оппозиционерам были допущены перегибы. XV съезд указал на необходимость партийной настороженности, но кроме того он также сказал относительно создания товарищеской обстановки». А где она? Кутузов жил словно под колпаком: «Я на себе чувствую травлю»⁴³⁰.

Недостатка в примерах не было. Кутузов указывал на «зафиксированные факты»:

Первый случай: статья Брусникина, носящая клеветнический характер. Там указано, что оппозиционеры втихомолку читают литературу Троцкого. Это не соответствует действительности и <…> является настройкой против бывших оппозиционеров. <…> С меня не просили никаких объяснений, а сразу пустили в газету, тогда как я непричастен, а там же имеется целый ряд фактов, где меня совершенно неосновательно приплетают. <…> Ячейка была представлена как сборище групп, где читают троцкистские книги. По-моему, за это тоже можно держать к ответу.

Дульнев поддержал Кутузова:

Статьи, помещенные в «Красн[ом] знам[ени]», являются статьями без фактической подкладки. <…> Некоторые факты там ни на чем не основаны. Как факт – читка парижской литературы Троцкого. В статьях написано то, чего не было. Этому никто не поверит, по-моему, даже сам автор.

Кутузов: Второй случай. Я был избран на районную конференцию коммунистов и там <…> выдвинут в комиссию по составлению резолюции. Узнав об этом, Усатов сказал, что «нужно Кутузова выводить». <…> Такую неосновательную подозрительность я чувствую все время.

И здесь Дульнев спешил на подмогу:

Кутузова и меня оклеветали. Окружной комитет признал эту ошибку, и отдельные работники тоже признались. У меня на основании этого возникли вопросы, и я написал статью, но эта заметка стала расцениваться как левый загиб. <…> Пример оклеветания Кутузова Усатовым является факт нечистоплотный.

Кутузов: Третий случай. Неоднократные, безнаказанные «подвиги» Бабенкова, который выражался на партсобраниях в таком стиле: «для вас мало душения самокритики, для вас нужен погром». Это его последнее выступление, но и раньше он оппозиционеров назвал «гадами» и «собаками» и т. д. Меня очень удивило то, что против этого никто не выступил, даже <…> присутствующие [члены бюро] Усатов и Котова, и этого мало даже, за это антипартийное выступление голосовал член бюро ячейки тов. …[нрзб.].

Четвертый случай: нашумевшая история с профессором Иннокентием Николаевичем Бутаковым. На бюро большинство считало, что Бутаков – это «проявление реакционной идеологии в вузах»⁴³¹.

Заведующий кафедрой теплосиловых установок профессор Бутаков регулярно читал в институте курс «Организация промышленных предприятий». 11 февраля 1929 года партбюро постановило не разрешать ему вести этот ключевой курс. Профессор на кафедре механической технологии и ректор института с 1921 года Н. В. Гутовский требовал соблюсти устав и поставить вопрос на предметной комиссии. Там «едва ли можно хорошо провести [смену преподавателей по политическому признаку], ибо студентов там 50% от преподавательского состава», а Бутаков ходил в «массы» и нажил себе сторонников, как разъяснял Константинов. Собранию «нужно иметь определенные решения и не нужно ему придавать характер дискуссии». Секретарь ячейки дал директиву: «Собираем актив, чтобы исправить те студенческие мозги, которые запутал Бутаков. <…> Инженеры будут приглашены те, кто хочет выступить против Бутакова». Некоторые товарищи просили не спешить, высказывались за оставление курса у специалиста – среди них и Кутузов, член правления института в то время. В институте за один год сменилось три преподавателя политической экономии, кадров катастрофически не хватало. «По-моему, – выступил Кутузов, – на нынешний год нужно оставить Бутакова, <…> [но] без социально-политических моментов, исключительно технические моменты», – компромисс, на который сам Бутаков согласился⁴³². «Ясно, что курс от Бутакова [надо] изъять», – возражал Кутузову Зуев. Бюро уже заручилось поддержкой Букатого и окружкома по этому вопросу. В статье в «Красном знамени» Брусникин считал «удивительным», что Кутузов оставляет курс «зубру буржуазной идеологии профессору Бутакову» и «не видит в этом сдачи классовых позиций»⁴³³.

Возвращаясь к этой истории при чистке, Кутузов оправдывался: «Моя ошибка с Бутаковым имела место в узком кругу членов партии. Объективно нет фактов утверждающих, что я делал поблажку и шел на поводу у проф. Бутакова»⁴³⁴. Но Брусникин ковал железо, пока горячо: «Находятся еще такие товарищи, которые замазывают недочеты, правую политику правления и работников деканата. Сейчас, когда мы подходим к необходимости смены руководства института, некоторые товарищи Кутузовского толка говорят „Бутаков нужен“, „Гутовский еще может работать, его нужно поддержать. Заменить его некем. Наши коммунисты не справятся“». В то же время ректор имел печальную известность как человек, всегда искавший «формальные поводы к фактическому отрицанию классового отбора», ссылаясь на то, что «в правилах приема об этом нигде не говорится». Гуковский заявил, правда давно, что можно принимать в институт детей священнослужителей в качестве «детей лиц свободных профессий»⁴³⁵. По мнению Брусникина, защита старой профессуры в лице Гуковского отодвигала на задний план задачу коренной ломки высшей школы в связи с требованиями социалистической промышленности. «В качестве руководителей втузов должны выдвигаться крупные хозяйственники-коммунисты и активные в деле социалистического строительства специалисты при обязательном освобождении их от всякого совместительства для работы в втузе» (из решений июльского пленума ЦК ВКП(б) 1928 года). «Этой установки мы и должны придерживаться при подборе руководителей института». Чужак Бутаков точно не соответствовал этим критериям: он «подвел» Кутузова, как отметил Кликунов, заключивший: «Мы, работники, работающие с профессурой, находимся на опасном посту. Никто из нас не застрахован [от того], что он будет скомпрометирован. Нужно больше осторожности»⁴³⁶.

Пятый случай: «Ошибочная оценка активности ряда бывших оппозиционеров при чистке сомнительных, чуждых, белогвардейских элементов», – об этом уже говорилось выше⁴³⁷.

Но, пожалуй, самым значительным был шестой случай: безжалостное обличение в институтской стенгазете «Грохот». Стенгазеты служили «орудием воздействия на массы» и «формой выявления их активности»⁴³⁸. Именно такую цель преследовала статья от 23 декабря 1929 года о «вылазках троцкистов». Кутузов был оскорблен: в статье проводилась аналогия между бывшими оппозиционерами и «собакой, вцепившийся в тело своего хозяина». Текст содранной им со стены газеты был действительно язвителен: