– Не только из-за этого.

Недоверчиво фыркнув, он ушел.

У костра ждали Амун, Лашак, Диха и Локлан, но обычной беззаботной болтовни не было. За нами наблюдали Клинки со всего лагеря, и напряжение росло. Я глубоко вздохнул, но это не успокоило мух, роящихся в животе.

– Ладно, – сказал я. – Что мне следует знать?

Лашак скрестила руки на груди.

– Никто не понимает, почему Лео еще здесь. Большинство хочет его убить. Но разговоры о Лео и об уходе…

Она замолчала и переглянулась с Амуном, отчего у меня засосало под ложечкой.

Амун кашлянул.

– Все запуталось, особенно после того, как ты…

– Опять заговорили о Гидеоне, – прямо высказала Диха то, что не удавалось другим. – Похоже, все сходятся в том, что надо убить Лео и вернуться домой, а Гидеона отдать чилтейцам.

Конечно. Я неделями уклонялся от вопросов о будущем Гидеона, но, похоже, удача внезапно меня покинула.

– Если таково их желание, у нас проблема, – сказал я, сплетя пальцы и глядя на раскаленные угли, ярко светящиеся в сером свете туманного дня. – Я не могу это сделать – ни то ни другое. – Я поднял голову и встретился с каждым жестким, вопросительным взглядом. – У Лео нет сведений, которые нам нужны, но он указал путь, по которому я смогу последовать с его помощью.

– А Гидеон?

– Останется со мной. Живой. И каждый, кто предлагает отдать его чилтейцам в обмен на безопасный проход, должен устыдиться. Левантийцы не торгуют жизнями.

Мои резкие слова вынудили Диху отвернуться и нахмуриться, а Амун уставился на свои руки.

– И что это за путь? – спросил он.

– Нужно найти Знахаря, который изучает Гостей, помимо всего прочего.

«Прими, что некоторые от рождения сильнее тебя и обладают способностями, каких ты даже не можешь представить, и уйди с их дороги», – сказал Лео. Этой мудростью делиться я не собирался.

– Проклятье. – Лашак провела рукой по лицу. – Это плохо воспримут. Половина из них даже не верит в Гостей и просто хочет вернуться домой, несмотря на чилтейскую угрозу.

– И они ненавидят доминуса Виллиуса, – добавил Локлан с отвращением на лице. – Если не собираешься его убивать, избавься от него. Чем дольше он здесь пробудет, тем больше Клинков ты потеряешь. Неважно, что это другой человек – он похож на того, кто причинял нам страдания, и это больно.

Как и в случае с Гидеоном, его панику вызвали воспоминания. Мне нужно было что-нибудь предложить Клинкам, но я не мог отдать им на растерзание Гидеона или не того Лео Виллиуса, так же как и не мог уйти без необходимых нам знаний.

– Ты обещал нам дом и возмездие, когда разделялся с Эзмой, – продолжил Локлан. – Мы задержались здесь слишком долго.

– Знаю, но нужно выяснить, чему мы противостоим, – возразил я. – Мы не сможем сражаться за степи, если не узнаем возможностей врага, поэтому я остаюсь.

Амун резко обернулся.

– Что?!

– Ты прав. Я больше не могу задерживать Клинков. Я сказал, что мы останемся, пока не найдем Лео, и мы его нашли. Вы отправляетесь домой.

Амун поджал губы, а Лашак тяжело вздохнула.

– Ты серьезно, капитан? – спросила она. – Ты правда считаешь это таким важным, что рискнешь зимовать здесь в одиночестве?

– Да, считаю. Я прошу только дать мне пару дней на приготовления, прежде чем я оставлю пост и мы разойдемся. Сохраните единство Клинков на это время, даже если для этого потребуется пообещать, что мы скоро отправимся домой.

Диха и Локлан хмуро смотрели в огонь, намеренно избегая моего взгляда. Может, только так они могли сдержаться и не сказать, что я совершаю глупую ошибку. Как бы там ни было, мои соратники наконец медленно и неохотно кивнули, сложили вместе кулаки и сказали: «Да, капитан».

Они согласились, но радостное чувство товарищества исчезло. И я даже не был уверен, что хоть кто-нибудь из них понимает важность моей задачи.

Один за другим они поднялись на ноги, совет закончился. Ладонь все равно что распущена, пока новый капитан не соберет новую. Амун, Локлан и Лашак будто в оцепенении побрели прочь. Только Диха задержалась.

– Капитан, – нахмурилась она, доставая из сумки целительницы маленький мешочек и протягивая мне. Кожа была мягкой от старости и частого использования. – Это на случай, если ты, как обычно, поранишься, делая глупости.

Она не стала ждать ответа. Сунув мешочек мне в руку, Диха развернулась и зашагала прочь, сумка билась о ее бедро.

– Глупости, – пробормотал я, провожая ее взглядом.

Гидеон всегда говорил, что я мастер делать глупости, но рядом всегда кто-то был, чтобы подхватить меня, когда я падал. Теперь я остался один.

6

Мико

Министр Оямада потягивал чай из пиалы, делая вид, будто наша встреча – часть обычной рутины. Похоже, ему доставляло удовольствие ждать, пока я заговорю, подвергну себя риску. Он сидел за столом напротив меня – тот же самый человек, с которым я познакомилась в компании сводного брата целую вечность назад, и в то же время другой. Морщины на его лице углубились, и теперь он почти никогда не улыбался.

– Сегодня прекрасная погода, – сказал он, разглаживая ткань на колене.

На небе собирались серые тучи.

Я вздохнула. Я слишком устала, чтобы танцевать вокруг правды, лишь слегка касаясь ее.

– Вы не любите министра Мансина, – сказала я.

Он сделал еще один глоток.

– Почему вы так решили, ваше величество?

– По вашему поведению всякий раз, когда вы с ним находитесь в одной комнате.

Он опустил пиалу, и из его глаз пропало веселье.

– Рё так уверен в себе и своем положении, решительно и непоколебимо настроен защитить империю, и голос у него громкий.

– Перевод: он пытается все держать под контролем, слишком навязчив, не прислушивается к вам и кричит.

– Это ваши слова, ваше величество, а не мои.

– Я знаю, что рискую больше всех, – сказала я. – И всё же именно мне приходится говорить откровенно, поскольку вы не решаетесь. На случай, если вы не в курсе, министр Мансин держит под полным контролем императорский двор, Совет и армию. Он действует за моей спиной, да и за вашей тоже, чтобы получить все рычаги влияния под предлогом заботы о Кисии.

Оямада поставил пиалу, и в тишине фарфор звякнул о дерево.

– Я в курсе, что меня оставили не у дел, – ответил он, нахмурившись. – Но точно не знал, в каком положении вы. То ли вы вдвоем пытаетесь от меня избавиться, то ли он пытается избавиться от нас обоих.

– Скорее всего, он сам поспособствовал этому недопониманию.

– Несомненно, ведь, вопреки вашей точке зрения, ваше величество, мое положение нельзя назвать ни прочным, ни надежным. Возможно, это ускользнуло от вашего внимания, пока вы были заняты заботами о собственном положении и обхаживали левантийцев, но те солдаты, благодаря которым я получил эту должность, чтобы обеспечить их верность вам, сейчас на стороне министра левой руки. Министры правой руки не вдохновляют на преданность тех, у кого в руках острые стальные мечи, способные сместить власть в империи.

Он больше не был дедом императора. Не был регентом. Тот краткий период, когда он помогал Дзаю объединить Юг, быстро позабыли. Что бы мы ни думали друг о друге, наши судьбы теперь сплелись как никогда крепко. Я с облегчением вздохнула и внимательно посмотрела на него через стол.

– Думаете, он собирается вас заменить?

– А вы бы не стали?

Я задумалась, сравнивая значимость его имени и богатства с военными успехами Мансина. Раз Мансин исключил Оямаду из своих планов, значит, не доверяет ему и считает, что место Оямады может занять любой другой амбициозный лорд с юга.

– Он – вероятно, – сказала я. – Но я не стала бы.

Министр Оямада поднял бровь.

– Правда?

– Да. Потому что дала вам слово, а вы дали слово мне. И вы не нарушили обещание, что бы ни чувствовали всякий раз, когда смотрите на меня и видите только руки, убившие вашего внука.

Он изогнул губы в горькой гримасе и уставился на свою пиалу с чаем, медленно покручивая ее.

– Вы умеете использовать правду и эмоции, ваше величество. Даже не знаю, благодарить ли вас за прямоту, восхищаться бессердечностью или ненавидеть за то, что вы совсем не чудовище, каким я хотел бы вас видеть.

Ответила я не сразу: своими резкими словами он как будто вонзил нож в собственное сердце. Ему разрешили признать, что внук краткое время занимал трон, возвысили семью, позволили увидеть, как Дзая хоронят с подобающими почестями, но не позволили скорбеть. Слишком много всего навалилось, слишком много людей наблюдало за его действиями на этой сцене. Но все равно это горе жило в нем – тяжелое, неподатливое, с острыми краями, словно кто-то заставил его проглотить осколки стекла. Я хорошо это понимала, переживая собственное горе. Столько жизней я не оплакала. Когда я смогу остановиться? Отдохнуть? Выплеснуть свою печаль, а не только отчаяние?

Мне хотелось протянуть руку через стол и положить на его ладонь, дать ему понять, что он не один, но это было бы слишком, как бы мы сейчас ни были откровенны. Честность. Сочувствие. Сострадание. Прикосновение. При дворе такое непозволительно, максимум можно позволить себе молчаливую солидарность.

– У меня есть… план, – сказала я, после того как мы посидели немного в молчании, потягивая чай.

Я не собиралась вот так все ему выкладывать, но мне хотелось ему доверять. Хотелось надеяться, что он на самом деле на моей стороне.

– Хитроумный план или авантюрный, но внушающий надежду, ваше величество?

– Скажем, и то и то. Надо изгнать чилтейцев из Кисии еще до начала зимы, иначе, как вы сами прекрасно понимаете, они укрепят свои позиции. Поэтому я не выйду замуж за доминуса Виллиуса. Я вступлю в брак с Сичи.

Губы министра Оямады дернулись, когда он засмеялся, впившись в меня взглядом. Я и не ждала, что он воспримет меня всерьез. Смех потихоньку затих, и Оямада глотнул чая.

– Вы серьезно?

– Да.

Вступить в брак с женщиной. Опасная идея, которую нужно немедленно отвергнуть как недопустимую, и все же как приятно было бы сидеть на троне рядом с равной, человеком, который разделяет мой гнев, которого не нужно бояться, потому что он не отнимет у меня власть. С другом.

Оямада снова глотнул чая. Его пиала, должно быть, почти опустела, но я прекрасно знала, как пьют чай, чтобы скрыть выражение лица или сделать паузу перед ответом. Я и сама часто прибегала к такому приему.

– Объяснитесь, – наконец сказал он, опустив пиалу.

И я рассказала. Он сидел не шевелясь, а чай в пиале остывал, пока я объясняла, почему брак с мужчиной опасен, а Сичи – лучший вариант.

Когда я закончила, он постучал по краю пиалы и уставился в стол. Служанки принесли только чай и сушеные фрукты, никакого вина или мяса, чтобы встреча не выглядела значимой. Просто скучный разговор за чаем с фруктами о проблемах с припасами. Оямада даже принес пачку бумаг, так и лежащую нетронутой на краю стола.

– Вас назовут извращенкой, – наконец произнес он. – И, несомненно, будет еще много нелестных эпитетов.

– Вроде тех, которыми называли мою мать? Которыми уже называли меня? Даже если я буду все делать идеально, министр, меня все равно возненавидят из-за того, что я женщина, решившая иметь собственный голос. Хватит с меня попыток всем понравиться. Пора заставить всех поверить в меня или бояться. У нас есть только один шанс.

– У нас?

– Без вас ничего не получится.

Ложь – тяжкий груз. Об этом легко забыть, пока не попытаешься ее отбросить. Пока не предпочтешь доверие, пока не выберешь силу, скрывающуюся за уязвимостью. Знал ли об этой силе император Кин, гадала я, наблюдая, как почти с жадностью загорается взгляд Оямады, пока он размышлял о своем будущем. А может, воин-император слишком увлекся идеей, что императоры никогда не ошибаются? Урок пятый.