– Я буду все отрицать. Таков мой план «Б», – улыбнулся Ливайн. – Я только что сдал адвокатские экзамены. Министерство назначило меня официальным защитником. Ваше дело у меня всего второе. Но не беспокойтесь, я готов. Помните, вы не должны раздражаться. – Он прищурился, глядя на Александра. – Вас легко… вывести из себя?

Его вопросы казались бессистемными.

– Скажем так: меня нелегко вывести из себя. Меня провоцировали люди посерьезнее, чем здесь.

Он подумал о Слонько, человеке, который допрашивал его мать, его отца, а потом – годы спустя – и его самого. Слонько это далось нелегко. Александр решил не рассказывать только что сдавшему экзамены Ливайну о жестокостях допросов в советском НКВД – когда его держали полуголого в темной холодной камере, голодного и избитого, без свидетелей, и терзали разными злобными обвинениями в адрес Татьяны…

Александр начал потеть в плотном мундире. Он не привык находиться так близко к другим людям. Он встал, но здесь некуда было отойти. Сэм нервно грыз ногти, то и дело ослаблял и снова подтягивал свой галстук.

– Кое-какие вопросы возникнут и относительно вашего гражданства, – продолжил Ливайн. – Будьте осторожны, отвечая на такие вопросы. Видите ли, тут возникнут разногласия между департаментами.

Александр обдумывал собственный вопрос, хотя ему и не хотелось его задавать.

– Как вы думаете, возможна ли… ну… экстрадиция?

Сэм и Ливайн быстро переглянулись, и Ливайн пробормотал, отводя взгляд:

– Я бы не стал так думать.

И Сэм, тоже не глядя на Александра, сказал:

– Если все обвалится, вернемся к плану А: спасай свою задницу, вини во всем жену.

Сэм сообщил, что слушания будут проводить семь человек: два от Министерства иностранных дел («Одним из них буду я»), два из Министерства юстиции («Один из Службы иммиграции и натурализации и один из ФБР») и два из Министерства обороны («Один лейтенант, второй – старый полковник; полагаю, тебе может понравиться молодой Том Рихтер, он очень интересовался твоим делом»), но самой важной персоной на слушаниях станет конгрессмен, старший член Комитета по антиамериканской деятельности Джон Ранкин, который намерен выяснить, был ли Александр связан с Коммунистической партией дома или за границей. Когда сессия закончится, все члены должны будут проголосовать. Джон Ранкин вправе задать дополнительные вопросы, если дело дойдет до того.

– Он также будет решать, нужно или нет провести дополнительное расследование Комитетом по антиамериканской деятельности, – сказал Сэм. – Мне незачем говорить тебе, – добавил он, тем не менее говоря это, – что нужно постараться избежать этого любой ценой.

– Да, – согласился Ливайн, – если тебе придется встретиться с этим комитетом, тебе конец. Так что как бы грубо ни вели себя члены комиссии, будь вежлив, извиняйся и повторяй: «Да, сэр, абсолютно верно, сэр, мне очень жаль, сэр».

– Тебе в определенном смысле очень повезло, – сказал Сэм (и Александр с ним согласился), – потому что лучшего времени для слушаний и не выбрать.

– О, вот как?

Александру отчаянно хотелось закурить, но он полагал, что в крошечном кабинете кислорода вряд ли хватит даже на одну маленькую сигаретку.

– Комитет по антиамериканской деятельности готов подвергнуть шумному расследованию одного из наших, – пояснил Ливайн. – Считай это удачей. Элджер Хисс, слышал о нем?

Александр слышал. Элджер Хисс участвовал в создании Организации Объединенных Наций с 1944 года. Александр кивнул:

– Хисс был в Ялте, с Рузвельтом и Черчиллем, он был советником президента, а теперь его обвиняют в том, что у него были связи с коммунистами и что он с тридцатого года был советским шпионом!

– Очень важную фигуру обвиняют в весьма тяжелом преступлении, – заметил Александр.

– Так и есть, – кивнул Сэм. – Суть в том, что комитет сейчас занят куда более крупной рыбой, чем ты, так что они хотят, им нужно, чтобы ты был честен и активно им помогал. Так что, ты будешь им помогать, да?

– Да, сэр, – ответил Александр, вставая и направляясь к двери, прочь из этой душной комнаты. – Абсолютно верно, сэр. Мне очень жаль, сэр, но я просто должен закурить, сэр, иначе я сдохну, сэр.

Лейтенант Томас Рихтер

Александр был рад тому, что комната, в которой он встретился с представителями трех министерств на Национальной аллее, была больше, чем кабинет Мэтта Ливайна. Помещение для дачи показаний на втором этаже административного здания Эйзенхауэра было узким и длинным, с рядом высоких открытых окон по правой стороне; они выходили на деревья и лужайки. Полпачки сигарет, которые Александр выкурил по дороге к этому зданию, слегка успокоили его, но не избавили от голода и жажды. Была уже середина дня.

Он залпом выпил стакан воды, попросил еще, спросил, можно ли закурить, и сел напряженно – и без сигареты – за маленький деревянный стол напротив дощатого возвышения. Вскоре там появились семь мужчин. Александр наблюдал за ними. Они заняли свои места, внимательно посмотрели на него, вставшего при их появлении, – оценили, предложили сесть. Он продолжал стоять.

Все они были серьезны и хорошо одеты. Четверым было за пятьдесят, двое казались по возрасту ближе к Александру, и одним был Сэм, тридцати девяти лет от роду. Сэм, как и Татьяна, был очень взволнован. Ну, Татьяна была женщиной, но что оправдывало Сэма? Двое из Министерства обороны, один старый, второй молодой, были в мундирах. Перед каждым из членов комиссии стоял микрофон. Присутствовали также стенограф, судебный репортер и судебный пристав. Последний сообщил, что на слушаниях нет председателя и членам комиссии поэтому разрешается напрямую задавать вопросы Александру и друг другу.

После того как Александр поднял правую руку и поклялся говорить правду, и только правду, но не успел еще договорить «И да поможет мне Бог», как молодой военный из Министерства обороны уже открыл рот.

– Лейтенант Томас Рихтер, – представился он. – Скажите, почему вы носите мундир армии Соединенных Штатов? И даже зеленый офицерский?

– Я военный. У меня нет костюма. А мундир дал мне Марк Бишоп, военный комендант Соединенных Штатов в Берлине.

Мундир был лучше, чем старые джинсы ловца лобстеров. Или мундир Красной армии. Александру понравился вопрос Рихтера. Как будто Рихтер предложил Александру поставить себя немного в стороне от гражданской комиссии.

– И как вы теперь называете себя? Командиром? Капитаном? Майором? Судя по вашему делу, у вас, похоже, было много званий.

– Майором я был всего несколько недель. Меня ранили и арестовали, после чего в наказание понизили в звании до капитана. Я служил командиром железнодорожных патрулей в шестьдесят седьмой армии генерала Мерецкова, а потом в штрафном батальоне в девяносто седьмой армии генерала Рокоссовского – в обоих случаях в чине капитана. После моего осуждения в сорок пятом меня лишили звания.

– Ну, мне вы все равно кажетесь военным, – заметил Рихтер. – Вы говорите, что были офицером с тридцать седьмого по сорок пятый? Я вижу, вы даже получили орден Героя Советского Союза. Это высшая награда в Красной армии. Насколько я понимаю, это эквивалент нашей Почетной медали конгресса.

– Мистер Баррингтон, – перебил его пожилой сухощавый мужчина, представившийся как мистер Дрейк из Министерства юстиции. – Майор, капитан, мистер. Награда, годы службы, титулы и ранги – все это не имеет отношения к цели нашего собрания, если честно.

– Прошу прощения у джентльмена от юрисдикции, – сказал Рихтер. – Но установление и верификация военной истории капитана Баррингтона как раз главная забота для членов Министерства обороны на этом собрании, и мы здесь именно по этой причине. Так что, если позволите…

– Не мог бы джентльмен от Министерства обороны позволить мне задать только один вопрос? Всего один, – звучно произнес Дрейк. – Мистер Баррингтон, я уверен, что вы осознаете: этот комитет весьма озабочен тем, что вы приехали в эту страну два года назад и получили убежище по особой просьбе правительства Штатов, и тем не менее мы впервые встречаемся с вами лицом к лицу.

– Сформулируйте вопрос, мистер Дрейк, – сказал Александр.

Рихтер постарался скрыть улыбку.

Дрейк откашлялся:

– Я не вижу в деле просьбы о предоставлении убежища.

– Сформулируйте ваш вопрос, мистер Дрейк, – повторил Александр.

– Возражение! – Это вмешался Мэтт Ливайн. – Вы не видите просьбы о предоставлении убежища потому, что мой клиент приехал в эту страну не ради убежища. Он вернулся в страну, где родился, как гражданин Соединенных Штатов, с подлинным паспортом и всеми правами гражданина. Мистер Баррингтон, расскажите комиссии, как долго ваша семья жила в Массачусетсе до тысяча девятьсот тридцатого года.

– С тысяча шестисотых.

И он продолжил, объясняя, что его возвращение сопровождали воистину особые и деликатные обстоятельства, но он верил, что выполнил свои обязательства, в июле сорок шестого встретившись с Сэмом Гулоттой, и что подробности этой встречи занесены в дело.

Дрейк напомнил, что в дело занесено также и то, что оно оставалось открытым до последнего официального опроса, который так и не был проведен.

Сэм сказал в свой микрофон:

– Мне бы хотелось разъяснить заявление мистера Баррингтона. Я действительно встречался и обстоятельно разговаривал с ним и не видел срочности и необходимости для подробного официального опроса. Прошу извинения у членов этого слушания за свою оплошность.

Татьяна оказалась права насчет Сэма.

– Мистер Гулотта прав, – сказал Александр. – Как только я узнал, что Министерство иностранных дел желает со мной поговорить, я сразу связался с ним и немедленно вернулся.

– Я это подтверждаю, – сказал Сэм. – Мистер Баррингтон добровольно, без ареста или повестки, вернулся в Вашингтон.

– Почему вы не связались с нами раньше, мистер Баррингтон? – спросил Дрейк. – Почему вы скрывались?

– Я просто путешествовал. Я не прятался. – Его прятали, а это существенная разница. – Я просто не знал, что стал предметом интереса правительства Соединенных Штатов.

– И где вы путешествовали?

– Мэн, Флорида, Аризона, Калифорния.

– В одиночестве?

Александр уже чуть не соврал. Если бы семь копий его дела не лежали перед мужчинами за длинным столом, он бы так и сделал.

– Нет, не в одиночестве. С женой и сыном.

– Почему вы замялись, мистер Баррингтон? – спросил мужчина из Министерства иностранных дел, что сидел рядом с Сэмом.

Он не представился, хотя это был его первый вопрос. Он был дородным, за пятьдесят, на его лбу выступил пот. Коричневый галстук съехал на сторону; зубы у него были плохими.

– Заколебался, потому что этот опрос не имеет никакого отношения к моей семье.

– Дело только в этом?

Александр моргнул, задержав дыхание:

– Да, жена и сын тут ни при чем.

Мужчина из Министерства иностранных дел откашлялся:

– Мистер Баррингтон, скажите, пожалуйста, сколько лет вы женаты?

Александру почудилось в нем сходство со Слонько – Слонько, стоявшим в каких-нибудь трех футах от камеры Александра и державшим перед ним призрак беззащитной беременной Татьяны. После очередной краткой паузы он ответил:

– Шесть.

– Значит, вы женились в сорок втором?

– Верно, – напряженно произнес Александр.

Он не выносил, когда его расспрашивали о Татьяне. Слонько отлично это понял и потому старательно давил. Немного слишком старательно, как оказалось.

– И ваш сын… как его зовут?

Александр подумал, что не расслышал.

– Вы хотите знать имя моего сына?

– Возражение! Это не имеет отношения к делу! – выкрикнул Ливайн.

– Вопрос отводится, – сказал человек от Министерства иностранных дел. – Сколько лет вашему сыну?

– Пять, – сквозь зубы процедил Александр.

– Он родился в сорок третьем?

– Верно.

– Но, мистер Баррингтон, вы только что говорили, что не возвращались в эту страну до сорок шестого.

– Да.

– Ну, это было всего два года назад. А вашему сыну пять?

– Возражение! – Это снова Ливайн. – Как это относится к делу?