Мы едем в машине. Я за рулем каршеринга, Соколов рядом, держит руку на коленях. Молчит, смотрит в окно. В салоне пахнет его одеколоном и чем-то еще – адреналином, что ли.

– Держалась на мне, как коала, – вдруг говорит он, не поворачивая головы, – а теперь будешь держать за ручку в приемном покое?

Я сжимаю руль сильнее.

– Из-за тебя я диплом потеряю, идиот.

– Почему это из-за меня? – Он поворачивается, и в его глазах снова эта чертова насмешка. – Я не просил тебя включать пожарную сигнализацию.

– А ты не просил лезть в драку? Дважды за один день?!

– Я не лез. Он лез.

– Ты его провоцировал!

– Я дышал. Это провокация?

Я хочу что-то ответить, но слова застревают в горле. Потому что внутри меня нарастает паника. Реальная, холодная паника. А вдруг меня обвинят? Вдруг скажут, что я не досмотрела, не уберегла? Вдруг это станет поводом выгнать меня с практики, и ректор получит то, чего хотел?

– Эй, – Соколов смотрит на меня внимательнее. – Ты правда думаешь, что тебя выгонят?

– А ты правда думаешь, что нет? – выдыхаю я. – Игорь сказал: ни одного волоска. А у тебя сейчас палец как сосиска.

Он молчит секунду. Потом улыбается. Но как-то не так. Мягче.

– Ладно. Тогда не дам тебя в обиду.

В приемном покое начинается цирк.

– О боже, это же Соколов! – медсестра за стойкой подпрыгивает. – Артем Соколов из шоу!

– Собственной персоной, – он улыбается ей, хотя я вижу, как он сжимает здоровую руку в кулак. – Не подскажете, где тут травматолог?

– Конечно, конечно, сейчас! – Она хватает телефон. – Девочки, идите сюда! Это ж Соколов!

Через минуту вокруг него уже толпа. Кто-то просит автограф, кто-то – селфи. Он улыбается, шутит, расписывается здоровой рукой на чьем-то блокноте.

Но я стою рядом и впервые вижу. Вижу, как напряжены его плечи. Как он чуть прищуривается, когда кто-то случайно задевает больную руку. Как ему тяжело держать эту маску, когда реально больно.

– Артем Евгеньевич? – Врач, мужчина лет шестидесяти, выходит из кабинета. – Проходите.

– Она со мной, – Соколов кивает на меня.

– Я подожду тут…

– Нет. Со мной.

Я иду следом. Не знаю почему. Может, потому что в его голосе прозвучало что-то, чего я раньше не слышала. Не приказ. Просьба.

Врач осматривает руку, щупает, просвечивает. Соколов молчит, смотрит в стену.

– Вывих, – наконец говорит врач. – И надрыв связок. Вправлю сейчас, но вам нужен покой. Минимум неделя. Никаких нагрузок.

– Завтра съемки, – говорит Соколов.

– Отмените.

– Не могу.

Врач вздыхает, как человек, который это слышит каждый день.

– Тогда хотя бы ограничьте движение. И обезболивающее принимайте.

Вправление занимает секунд десять. Соколов не издает ни звука, но я вижу, как белеют костяшки его здоровой руки.

Когда мы выходим, рука забинтована, пальцы зафиксированы.

– Помоги, – говорит он, кивая на рубашку, которую не может застегнуть одной рукой.

Я подхожу. Пальцы касаются ткани, краев воротника, случайно – его кожи. Горячей. Он стоит неподвижно, смотрит на меня сверху вниз.

– Ты меня боишься? – шепчет он.

Я застываю. Поднимаю взгляд.

– Я боюсь, что ты угробишь и свое шоу, и мой диплом.

Он улыбается. Медленно, чуть криво.

– Значит, будем работать вместе. Ты присмотришь за мной. А я не дам тебя выгнать.

И я понимаю: сейчас, здесь, началось что-то, от чего уже не будет пути назад.

Глава 3. Прошлое

Подъезжаем к его дому минут через двадцать. Я сворачиваю к воротам, и у меня отваливается челюсть.

Это не просто дом. Это новостройка бизнес-класса в центре Москвы, где квартиры стоят как крыло самолета. Черные кованые ворота, охранник в будке, который узнает Соколова и сразу открывает шлагбаум. Высотка из стекла и бетона уходит вверх, а на самом верху – пентхаус с панорамными окнами.

Я смотрю наверх и думаю: «Круто было бы когда-нибудь побывать там. Увидеть, как живут люди с обложек журналов».

А потом одергиваю себя. «Да ладно, Варя. Учитывая образ жизни этого человека, тебя уволят через неделю. Максимум. И ты будешь счастлива, если просто сохранишь диплом».

– Спасибо, – Соколов тянется здоровой рукой к ручке двери.

И тут его телефон, лежащий на торпеде, вспыхивает. Сообщение.

Он берет телефон. Читает. И лицо его каменеет.

Секунда. Две.

А потом он с размаху бьет кулаком по приборной панели.

– Твою мать!

Я подскакиваю так, что чуть не ударяюсь головой о крышу.

– Эй! Это же каршеринг! – кричу я. – И твоя… здоровая рука! Ты что творишь?!

Телефон выскальзывает у него из пальцев и падает на сиденье между нами. Экран все еще горит.

И я вижу.

Сообщение от контакта «Алина».

«На тебя совершенно нельзя положиться. Сын ждал тебя два часа. ДВА ЧАСА, Артем. А ты наверняка был с очередной девушкой. Поздравляю, ты снова отец года».

У меня внутри все сжимается.

Сын. У него есть сын.

Соколов сидит, откинувшись на спинку сиденья, смотрит в потолок. Дышит тяжело, зло.

– Может… – я осторожно подбираю слова, – может, напишешь ей, что ты был в травмпункте?

Он коротко, зло смеется.

– Я же был там из-за девушки.

– Но не так! Не из-за…

– Какая разница? – Он поворачивается ко мне, и в его глазах такая ярость, что я невольно отшатываюсь. – Для нее это все равно будет одно и то же. Очередная баба, очередная разборка, очередное доказательство, что я никогда не изменюсь.

Он резко наклоняется, выхватывает телефон с сиденья. Пальцы моей руки оказываются слишком близко, и он грубо отталкивает их.

– Больше никогда не бери мои вещи! – рычит он.

Дверь распахивается. Он выходит, хлопает так, что машина содрогается. Шагает к подъезду, не оборачиваясь, держа больную руку прижатой к груди.

Я сижу в тишине, смотрю ему вслед. На охранника, который кивает ему. На стеклянные двери, которые автоматически раздвигаются. На его силуэт, исчезающий в холле.

И понимаю, что, кажется, знаю как найти ключик к этому человеку.

Дома я сажусь за ноутбук, открываю новую вкладку и набираю: «Артем Соколов».

Первая страница выдачи – это именно то, что я и ожидала.

«Шеф-плейбой замечен с новой пассией на Рублевке». «Соколов разбил сердце очередной красотке». «Гений кулинарии и мастер скандалов: кто следующая жертва?»

Я морщусь. Конечно. Таблоиды, сплетни, фотографии с разными девушками на мероприятиях. Он обнимает то блондинку, то брюнетку, то рыжую. Всегда улыбается. Всегда выглядит так, будто жизнь – это одна большая вечеринка.

«То, что и ожидала», – думаю я и почти закрываю браузер.

Но рука зависает над тачпадом.

«Сын ждал тебя два часа».

Я пролистываю дальше. Опускаюсь ниже по выдаче, ищу что-то старое, что-то настоящее. И наконец нахожу.

Статья двухтысячного года. «Скандальный развод Соколовых: актриса против бизнесмена».

Открываю.

Мать Артема – Елена Соколова, когда-то известная театральная актриса. Отец – Евгений Соколов, бизнесмен девяностых, «решала» с сомнительной репутацией. Развод был громким, грязным. Отец лишил семью всего: выгнал из квартиры, забрал деньги, оставил мать с десятилетним сыном практически на улице. Через год он женился на двадцатилетней модели и уехал жить в Лондон.

Есть старое фото. Мальчик лет одиннадцати, худой, с большими темными глазами, держит мать за руку. Она плачет. Он – нет. Он смотрит в камеру с таким выражением лица, что у меня внутри что-то сжимается.

Я узнаю этот взгляд. «Я никому ничего не покажу. Я буду сильным».

«Так вот почему, – думаю я, глядя на экран. – Так вот почему он ненавидит проигрывать. Так вот почему вечно играет альфа-самца, контролирует всё вокруг, никому не доверяет».

Я не хочу его понимать. Не хочу чувствовать к нему сочувствие. Но оно уже просачивается, против моей воли.

Листаю дальше.

Находжу фотографии бывшей жены. Алина Белова. Известная фотомодель, лицо нескольких рекламных кампаний. Высокая, длинноногая, с идеальными скулами. На всех фото – холодная красота, отстраненность.

А рядом с ней – мальчик лет семи. Сын Соколова. Темные волосы, такие же глаза, как у отца. Фотографии из Парижа, Милана, Нью-Йорка. Алина возит его по миру, по съемкам, по показам.

Читаю комментарии под фото: «А где папа?», «Отец года, ага», «Соколов опять забыл про сына».

И потом нахожу интервью Алины, данное год назад.

«Артем думает только о себе. Он никогда не был рядом, когда было по-настоящему нужно. Когда Макар заболел – его не было. Когда сын выступал в школе – его не было. Он присылал деньги, подарки, но это не то, что нужно ребенку. Макару нужен отец, а не спонсор».

Я смотрю на эти слова и чувствую укол.

Знакомый. Болезненный.

Потому что я сама была таким ребенком. Тем, кого предавали взрослые. Кто ждал, надеялся и оставался один.

Мой отец ушел, когда мне было пять. Обещал приходить, звонить, забирать на выходные. Не пришел ни разу.

И я ненавижу мужчин, которые бросают своих детей. Ненавижу всей душой.

Но сейчас, глядя на фото Артема с забинтованной рукой, вспоминая его лицо в машине – эту ярость, эту боль – я не могу просто назвать его плохим отцом и закрыть вопрос.

Потому что в его глазах я видела не равнодушие.

Я видела отчаяние.

Закрываю ноутбук. Ложусь в кровать, смотрю в потолок.

Глава 4. Сенсация

Меня будит телефонный звонок.

Тянусь к тумбочке вслепую, нащупываю телефон, смотрю на экран сквозь слипшиеся ресницы. Семь утра. СЕМЬ УТРА.

Кто вообще звонит в семь утра?

«Игорь Петрович» светится на экране.

Продюсер.

Черт.

Принимаю звонок, пытаюсь звучать бодро:

– Алло?

– ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЧИТАЕШЬ МОИ СООБЩЕНИЯ?! – с порога взрывается Игорь.

Я моргаю, отодвигаю телефон от уха. Проверяю уведомления. Тридцать семь непрочитанных сообщений. Тридцать семь! И все из чата «Съемки – На ножах и в огне».

Когда меня туда вообще добавили?

– Я… – начинаю я и понимаю, что оправдания нет. Я спала. Как нормальный человек. – А я что, должна была?

– Пока ты в моей команде, – цедит Игорь, и я слышу, как он ходит туда-сюда, – ты даже дышать должна по моему графику! Удалось починить Соколову руку?

Сажусь на кровати, провожу рукой по лицу. Вспоминаю забинтованные пальцы, лангету, лицо врача: «Минимум неделя. Никаких нагрузок».

– Думаю… на это уйдет неделя, – говорю я осторожно. – Две. Может, даже больше.

– ЭТО НЕПРИЕМЛЕМО!

– Но это, блин, живая рука! – Я вскакиваю с кровати, чувствуя, как внутри закипает. – Его при вас ранили! Прямо на выходе из студии! Какого черта вы вообще от меня хотите?!

– А я тебе сказал: сделай все, чтобы этого не произошло! И раз ты не справилась…

– Стойте! – выдыхаю я.

Пауза. Я слышу его дыхание в трубке.

Мысли несутся. Вчерашний вечер, ноутбук, статьи. «Сын ждал тебя два часа». Алина Белова. Интервью. «Он думает только о себе».

И вдруг меня осеняет.

– Что если вместо шоу у вас будет инфоповод?

Игорь притормаживает.

– С нетерпением жду, что ты скажешь, – в его голосе скепсис, но он слушает. Это уже что-то.

– Алина Белова в Москве, – говорю я быстро. – Вместе с сыном Соколова. Они здесь на неделю, у мальчика каникулы.

– О, только не начинай! – восклицает Игорь. – Мне не нужны их семейные драмы в эфире!

– А если мы покажем его как хорошего отца? – Слова льются сами. – Образ плейбоя ему точно не на руку играет. Все таблоиды только об этом и пишут. А что если мы покажем другую сторону? Отец учит сына готовить. Семейный выпуск. Трогательно, человечно, и…

– Ты сейчас серьезно? – перебивает Игорь.

– У меня есть аргумент, – отвечаю я. – Ему не все равно.

Игорь молчит. Слышу, как он что-то печатает.

– У тебя двадцать четыре часа, Крылова, – наконец говорит он. – Если не уговоришь – вылетаешь. И не важно, что там с твоим дипломом.