Конечно, только Берта смотрела с ужасом, Клара смотрела бездумно или думала, какой долгий предстоит обратный путь в комнату на Владимирском. Берта сказала без упрёка, констатируя факт: «Если бы ты не захотела писать, мы бы успели». Спустя мгновенье сказала: «Стой тут, замри, никуда не отходи» – и побежала искать взрослых, просить помощи.

И вот удача: вслед за кораблём поплывёт баржа. Должно быть, кто-то взрослый Берту пожалел, уж больно она была растерянная, девочка, с узлом за спиной… кто-то взрослый сказал: «Поплывёте на барже?» Берта знала, что баржа хуже, чем военный корабль, плыть на барже опасно, баржу могут запросто потопить. Баржа – ненадёжно. Отец велел – только на корабле, и договорённость была такая – вывезти девочек на корабле.

Трудно ли было Берте принять решение – плыть или вернуться домой? Совсем не трудно. Ни минуты не думала, не сомневалась, не взвешивала риски и не вспомнила, что отец велел: «Только не на барже, только на корабле».

Девочек посадили на баржу, и они поплыли от смерти к жизни. Баржа плыла вслед за «военным корабликом», Берта с Кларусей смотрели по сторонам и вперёд, по сторонам – берег, впереди – «военный кораблик». Военный корабль разбомбили у них на глазах.

Когда раздался взрыв, запылал корабль, Берта вскрикнула «ой, мамочки!», обхватила руками Клару, уткнула себе в колени – не смотри!

– Что это? Серый волк? – из колен пискнула Клара.

Это… это… что сказать? Волшебный взрыв? Волшебный огонь? Серый волк? Это бомба.

– Это не бомба, это Серый волк рычит, Кларуся.

Военный корабль разбомбили и… И всё, баржа поплыла дальше. Тем, кто на барже, – жизнь, а тем, кто на военном кораблике, – нет.

Здесь не хочется говорить о чуде, ведь для тех, кто радовался, успел на тот корабль, это не было чудом. Но можно сказать – «судьба»: если бы Клара не захотела писать, не была бы обмотана платками, если бы Жозефине не стало грустно, девочки погибли бы. Успели бы, погрузились со своим чемоданом и узлами – и погибли бы под бомбами, и Жозефину унесло бы на дно Ладожского озера, и красную шапочку. Но судьба решила иначе: Клара захотела писать, Жозефине стало грустно, и они на ненадёжной барже уплыли к жизни.

Словарь неиспользуемых, неуместных и отчасти непонятных в то время слов и понятий

проблемы подросткового возраста

поиск идентичности

физические и эмоциональные изменения, влияющие на формирование личности

неуверенность в себе, колебания настроения от эйфории до глубокой грусти

низкая самооценка, тревожность, депрессия, агрессивное поведение

конфликты с родителями, желание автономии

помочь подростку почувствовать себя понятым и принятым, выстроить доверительные отношения со взрослыми

поддержка профессионального психолога, чтобы с оптимизмом и силой преодолевать проблемы

…Берта забыла.

Забыла? Или не хотела помнить? Или помнила, но не хотела говорить? Никогда – ни слова – о двух страшных зимах, бомбёжках, холоде, голоде, карточках. Блокада – это фигура умолчания. Но ведь не говорить, не вспоминать означает отказаться от части своей биографии, сказать себе: «Не хочу, чтобы это со мной было». Должно быть, она этого и хотела – вытеснить всё это в подсознание навсегда, чтобы перестало быть. Если помнить, как, обнимая лежащую на кровати слабеющую Клару, говорила: «Кларуся, танцуй, танцуй!», – чтобы она пошевелила пальчиками, если помнить, как лежала на снегу у Аничкова моста и думала: «Засну, умру, а Кларуся будет звать…» – то как жить?

Но вытеснить не означает уничтожить. Ничто не пропадает бесследно, прошлое прорастёт, пробьётся в нормальную жизнь, как травинка сквозь кирпичную кладку… Подросток Берта осталась одна с ребёнком… звучит, как будто она взрослая женщина, мать… На подростковое непонимание, что происходит с тобой, обрушилось непонимание, что происходит с миром, но нельзя быть подростком, нужно выжить и спасти ребёнка… Так что же, Берта никогда не была подростком? Но тогда почему ее дочка Соня с детства причёсывается сама?

Берта осталась одна с ребёнком… звучит, как будто она взрослая женщина, мать… Но она была подростком. На подростковое непонимание, что происходит с ней, обрушилось непонимание, что происходит с миром, но ей нельзя было быть подростком, нужно было выжить и спасти ребёнка…

Мнимый подросток

Мне семь лет, я самый плохой человек на свете.

Я украла резинового утёнка. Одна девочка принесла утёнка из дома. Утёнок был жёлтый, тёплый, весёлый. Я хотела, чтобы у меня дома было тепло и весело. Обещала себе назавтра утёнка вернуть. Честное слово, я хотела назавтра утёнка вернуть!

…Городок был серый… Это был даже не городок, а «посёлок городского типа» при строящемся заводе, главным в жизни городка был завод. У Сониной колыбели, как положено, собрались феи и, прежде чем одарить ее своими дарами, заспорили: как считать, Соня – из этого маленького уральского городка или из Ленинграда? Сонины родители, окончив институты, приехали из Ленинграда на Урал строить завод, папа инженер-строитель, мама с ним, врач, акушер-гинеколог, в городке ведь будут рождаться дети. Решили, что Соня хоть и появилась на свет в маленьком уральском городке, всё же немного «из Ленинграда», ведь ее мама девочкой пережила блокаду, значит, и на Соне есть этот отсвет «из Ленинграда», знак беды, гордости и почёта.

Придя к консенсусу, феи одарили Соню, – и очень щедро! Первая подарила красоту – пусть девочка ни на кого не будет похожа, ни на уральскую девочку, ни на бледную ленинградскую, пусть будет как цыганка-молдаванка, редкой для этих широт красоты: черные кудри, румянец, пухлые губы, глазищи с длинными черными ресницами… И да, ко всему этому – щеки, пока маленькая, пусть будет как… как иллюстрация из знаменитой книги «О вкусной и здоровой пище».

Вторая фея подарила ум, и не какой-то заурядный, а мощный логический ум, способный любое знание разложить по полочкам, с таким умом и сообразительностью девочка сможет преуспеть в любых науках… Тем более что третья фея подарила невероятное трудолюбие, так и сказала: «Эта девочка не остановится, пока не доделает». Феи одарили Соню как мало кого, но всё же ум и красота не оригинальный подарок, а вот четвертая фея выбрала интересный ход: девочка сама сможет сделать выбор, быть ли ей сильной, иметь ли характер твёрдый как алмаз, или быть слабой. Захочет – возьмёт силу духа, как пирожок с полки, не захочет – не возьмёт.

Папа строил завод, мама лечила, Соня росла. К семи годам Соня была уже совершенно самостоятельной личностью, отдельным человеком: сама собиралась в школу, одевалась, причёсывалась (с раннего детства Соня сама водила расчёской по черным кудрям), после школы отправлялась в музыкальную школу и вечером одна возвращалась домой.

Городок был серый, летом пыльный, зимой снежный, искрящийся снегом, но всё равно серый. В сером городке… в сером-сером городе по серой-серой улице шла девочка – красотка нездешнего вида, большеглазая, чернобровая, кудрявая, румяная, как с картинки, цыганка-молдаванка, а уж щеки у нее… румяные щеки были ее достоянием. А за ней шёл серый человек.

Вечером окраинные улицы городка темны и пусты. Когда Соня шла в музыкальную школу, было еще светло, а когда возвращалась домой, было темно, и улица, как все улочки городка, была темной и безлюдной. В темноте за каждым кустом прятался… ну, кто-то страшный… волк. Чтобы не бояться, Соня громко пела: дома петь не хотелось, мама говорила, что у нее не настолько хороший голос, чтобы петь на людях. Украденный утёнок уютно пригрелся в кармане пальто, Соня в такт нажимала на утёнка – «пик-пик», и почти кричала: «Я хату покинул, пик-пик, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде, пик-пик…», и на «пик-пик» ощутила чьи-то руки на шее. Она и не слышала, как он к ней подошёл, – слишком громко пела.

Поджидал ли он именно Соню, следил ли за ней? Выбрал ли он Соню заранее, выделив из стайки девочек самую яркую, самую красивую, или ему просто повезло увидеть на пустой темной улице маленькую одинокую девочку с нотной папкой?

Он схватил Соню за руку и потащил за собой по дороге. Он волок ее по дороге, а она думала – утёнок! Это наказание! Ее наказывают за кражу утёнка.

Соня не закричала, но если бы и закричала? Это ее не спасло бы: на пустой улице они были вдвоём, он и Соня. Он затащил ее в подвал. Был ли подвал присмотрен им заранее или это был случайный подвал?.. Почему вообще на улице был открытый подвал?!

Семилетняя Соня могла быть изнасилована и убита в этом подвале. Могла бы, но ее хранила судьба. Он ничего с ней не сделал, только с собой. Расстегнул свое пальто, расстегнул пальто на Соне, прижал Соню к себе… Соня не поняла, сколько времени прошло, прежде чем он отпустил ее. Когда он исчез, растворился в темноте, Соня встрепенулась – от пережитого ужаса все ее мысли слиплись в ком, но одна мысль выскочила как рефлекс – она же опоздает домой! Ей нельзя опаздывать. Мама на работе, папа на работе. Когда мама придет с работы, она должна быть дома.

Жизнь была построена на соблюдении правил. У каждого человека есть чёткие обязанности: Соня должна вовремя прийти из школы, поесть, оставить кухню идеально чистой, сделать уроки. Мама работает, слова «мама на работе» самые главные на свете. Сонина мама, Берта, – единственный акушер-гинеколог на городок и окрестные посёлки. Ее называли «наш доктор», без имени, – все знали, о ком идёт речь. Она днём в больнице и вечером в больнице, а ночью… ночью она может быть дома, а может и не быть. Ее будят звонком: «У нас сложные роды», или «Поднялась температура», или «Неправильное прилежание», «Что-то пошло не так» – и она убегает в больницу. Берта была необычным врачом. В то время с беременными и женщинами в родах, когда человек чувствует себя максимально испуганным, беззащитным, беспомощным, было принято быть грубыми: «терпи, сама виновата», такая была концепция. Хорошая слава тоже разносится быстро, не только дурная, и весь район знал, что Берта заботится о роженицах «как родная мать»… как родная мать, как родная мать.

Соня бывала в больнице, слышала, как ласково мама разговаривает со своими пациентками: «Девочка, нужно потерпеть» или «Постарайся, девочка, всё будет хорошо». Видела, как уходят домой с детьми, кулёчками в розовых или голубых лентах, и говорят ее маме: «Вы спасли нас», «Если бы не вы…», «Дай вам бог…», «Земной вам поклон». Домой тоже приходят сказать спасибо, но это чаще мужчины. Соня говорит им: «Мамы нет дома, она в больнице», они отвечают: «Дай ей бог…», или «Твоя мама – врач с большой буквы», или «Твоя мама – настоящий человек», или не знают, что сказать, молча смотрят, и из глаз льётся благодарность. Мама живёт, чтобы помогать людям: принимать роды, лечить от бесплодия, вылечить от бесплодия и принять роды. А Соня пока просто живёт. Она живёт сама, как отдельный человек. Станет настоящим человеком, когда вырастет. И еще… Когда она вырастет и будет рожать, мама скажет ей ласково: «Потерпи, девочка».

Соня была идеальным ребёнком, умным, красивым, послушным, и ужасной вруньей. Врала она не как обычно врут дети, скрывая двойку или разбитую банку варенья, она врала изобретательно, виртуозно, – и непонятно зачем, с какой для себя выгодой. Последнее Сонино вранье было такое: учительница попросила Соню узнать у папы, сможет ли он дать автобус (а Сонин папа к тому времени из молодого специалиста стал почти самым главным начальником на заводе), чтобы Сонин класс отвезли на экскурсию в соседний город. На следующий день Соня, честно смотря на учительницу своими черными глазищами, сказала: «Я спросила, папа сказал, что даст автобус». Учительница и не сомневалась – Сонин папа много помогал школе и не раз организовывал экскурсии. В назначенный день весь класс дисциплинированно стоял у школы, Соня кротко ожидала автобуса со всеми, можно сказать, стояла, где врала. Сонин папа, ответственный и обязательный, пришёл бы в ужас, узнав, что пока он, не подозревая о Сониной неблагонадёжности, руководит заводом, класс во главе с учительницей напрасно ждёт автобуса… который он якобы обещал дать.