– Теперь идите, мне уже лучше. В следующий раз можете прислать одну. И пусть не трясется так, а старается. Я обещал исполнить любое желание той, что сможет вылечить меня до конца, и от этого слова не отступаюсь.

Жизнь возвращалась в него, и на его щеках проступал румянец. Глаза заблестели, загорелись, и, когда он мотнул головой, его волосы взвились, совсем как у юноши.

Сестры же, напротив, потеряли силы. Они еле держались на ногах, и матушка Василисса даже подхватила одну из них. Я отчетливо увидела, что если они вернутся сюда еще хоть раз, то чьей-нибудь кончины не избежать.

Князь больше не смотрел на нас, его внимание уже целиком занимала изящная витрина у стены и покоящийся в ней длинный меч. Он вынул оружие, подкинул в руке. Крикнул:

– Грая мне!

И ушел по своим, несомненно, крайне важным княжеским делам.

Вернувшись, я обессиленно упала на кровать. Сорвала покрывало, чтобы отдышаться.

Щепотка болезни, которую я забрала, угнездилась внутри с большим удовольствием. Сперва тяжестью легла на сердце, а затем, как наглая гостья, принялась бродить по всему телу.

Что было хуже всего, так это слушать, как кашляли за стенами мои соседки. Каждый раз, как одна из них заходилась в новом приступе, я едва сдерживалась, чтобы не закрыть уши руками.

Прежде я всегда мирилась со всем, что выпадало на мою долю, но на этот раз смириться не могла, потому что беда коснулась не только меня. Я взмолилась к Великой Матери и попросила ее о помощи, ведь в глубине души знала, что одной мне не хватит ни сил, ни мужества противостоять этому злу.

Я пообещала ей, что щедро отплачу презренному Князю за ее загубленных дочерей. Что я верну ему все слезы, выпавшие на их долю. И что спасу еще живых сестер, которых он собирался уложить в землю вместо себя.

А еще… если на то будет воля Владычицы… я постараюсь и сама не лечь под окнами этого гадкого людоеда. Даже если пока не знаю, с чего начать.

С этим обещанием я пережила несколько следующих дней.

Все внутри болело без остановки, но я не жаловалась. Матушка ухаживала за всеми нами, приносила мазь от трещин и язв. Приговаривала, что покрывала – это хорошо и что теперь нам больше никогда не следует смотреть на себя. Сказала, что это только начало. Что я, к сожалению, ослабну. Голова будет постоянно кружиться. И в итоге я потеряю вес. Но сперва высохнет и истончится кожа.

Я послушно смазывала руки, шею и лицо, однако пока не находила явных отметин. И кроме постоянной боли, изменений в себе не заметила. Матушке я об этом решила не говорить.

Тяжелее всего было справиться с кошмарами по ночам. В одних мне являлись ветви терновника, покрытые кровью. В других я бродила по нескончаемым коридорам замка и все никак не могла найти выхода. В третьих Князь тянул ко мне руки и звал на помощь с взглядом, полным мольбы и безумия.

Просыпалась я в холодном поту и уговаривала себя: Мирия, успокойся. Ты все исправишь. У тебя есть время. Ты еще жива.

Но меня мучило то, что даже во сне я не могла избавиться от его образа. Лучше бы вместо этого я сострадала сестрам.

«В следующий раз можете прислать одну», – сказал он.

Я твердо решила, что вызовусь лечить его сама. Не позволю ни Акилине, ни Касинии, ни любой другой девушке угодить ему в лапы. Выиграю время для них… Что-нибудь о нем разузнаю…

Вот только Князь никого не позвал.

Ни вскоре, ни даже после продолжительного ожидания.

Использовав всех нас сразу и получив долгожданное облегчение, он, казалось, просто забыл о том, что мы вообще существовали.

Зато в остальной части замка все заметно оживилось. Он стал принимать посланников, гостей. Все прибывали и прибывали новые люди, слышались громкие голоса. Даже музыка пирушек.

Иногда он выходил во двор и бился на мечах с воеводой Граем. Его длинная фигура оказалась удивительно хорошо приспособлена для сражений… Может, он действительно был помешан на войне, как рассказывали?

В любом случае Князь вовсю наслаждался жизнью без страданий.

Он совсем не думал о том, что кто-то из нас мог настолько свыкнуться со своим одиночеством и отверженностью, что уже смирился со страхом и собственной судьбой.

И он совсем не чувствовал, как маленькая монахиня глядела на него сквозь окно с терпеливым ожиданием нового припадка.

5

Мы с сестрами оправились не сразу, но когда вновь чуть пришли в себя, то стали собираться на посиделки.

Все усаживались в одной просторной комнате и начинали вышивать при теплом сиянии свечей, словно затворницы. Маленькое, тайное сообщество, спрятанное от всех. Я очень радовалась тому, что состояла в нем и что меня не гнали прочь.

Матушка Василисса принесла нам целую сокровищницу: оказалось, в замке хранилось несметное количество бисера, нитей и лент. Только мы увидели это богатство, как тут же позабыли все свои беды. Нами овладело почти детское волнение. Растащив из шкатулки весь бисер, мы рьяно взялись за иглы дрожащими, еще слабыми пальцами.

В тот вечер окна, словно заколдованные, покрылись узорами. Как будто кто-то старательно связал на стекле белоснежное кружево, достойное украшать любой дворец. Внутри же было по-домашнему тепло. Работа шла медленно, и, вышивая, каждая думала о своем… Это было понятно по тому, как часто вздыхала какая-нибудь из сестер.

У сестры Акилины оказался приятный голос, так что со всеобщего согласия она напевала какую-то старую печальную песню. Ее тихий напев пришелся мне по душе, и я слушала с наслаждением.

Я собиралась снова вышить какой-нибудь простой узор, не будучи такой уж мастерицей в этом деле. Думала над цветком и ветвями, елочками… Но потом…

– Матушка Василисса, а что любит Князь? – спросила я вдруг.

Та явно удивилась, оторвалась от своей работы.

– Что любит Князь?.. А мне откуда знать, дитя? И что за вопросы? Ты смотри чего не удумай.

– Да ничего такого, матушка. Просто хочу вышить ему подарок.

– Подарок?! – хором удивились остальные сестры.

– Ему?.. – переспросила Акилина. – Мирия, ты в порядке?

– Да, – улыбнулась я. – Хорошее настроение очень важно для каждого. Я собираюсь вышить для него носовой платок.

Честно говоря, я как раз сомневалась, что подобный подарок мог бы его порадовать. Я помнила, как Князь оттолкнул слугу, подавшего ему платок. Эта вещица была тесно связана со слабостью. С болезнями… и слезами.

– Ты ведь не думаешь, что после подарка он станет лучше к тебе относиться? – спросила матушка. – Я бы не надеялась, дитя.

– Нет, это искренне, – заявила я и взялась за работу с большим усердием.

Не помню, когда я в последний раз так старалась. Я вышивала, закусывая зубами нить, яро работала пальцами. Нитка то и дело путалась, но я терпеливо ее расправляла. На ткани проступали мелкие ягодки – алые, аккуратные.

– Как красиво получается, – промолвила Акилина, заглядывая мне через плечо. – И цвет… такой яркий. Думаешь, ему понравится?

– Посмотрим, – увернулась я.

Я прекрасно знала, что у меня получалось – волчья ягода. Ее плоды были такими нарядными. Большинство приняло бы их за безобидное украшение, ведь кто разглядывает вышивку на платках? Но если Князь хоть немного задержал бы взгляд и если хоть немного смыслил в травах…

– Ты сегодня хорошо потрудилась, дитя, – вздохнула матушка Василисса, разглядывая ягодки. – Я попрошу передать Князю твой подарок. Но от кого он, говорить не буду.

– И не надо, матушка, – довольно ответила я. – И не надо!

Вдруг что-то резко ударилось в окно.

Звук был глухим и неожиданным. Словно что-то отчаянно стремилось ворваться в комнату.

Сестры дружно закричали.

– О Владычица! – вырвалось у сестры Акилины. – Что это было?

Мы все замерли, прислушиваясь к каждому шороху.

– Сейчас посмотрю, – сказала я неожиданно для себя, понимая, что лучше уж сразу выяснить, а не сидеть дрожа.

Осторожно подойдя к окну, я всмотрелась в тьму за стеклом, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Снаружи был густой мрак, и я ничего не могла разглядеть сквозь ледяные узоры и отражение комнаты. Я прижалась лицом к холодной поверхности стекла, и дыхание мгновенно проступило на нем белесым облачком.

И вот я увидела. Нечто черное, угрожающее. Он сидел на выступе с другой стороны окна, и его темные глаза, казалось, пристально смотрели прямо на меня. Крылья были раскинуты, и он зловеще хлопал ими по стеклу, издавая приглушенный скрежет.

– Это всего лишь птица, – выдохнула я. – Ворон…

Он принялся стучать клювом по стеклу, все более настойчиво, словно требовал, чтобы его впустили.

– Это один из воронов Князя, – вздохнула матушка Василисса. – Он держит в замке воронятник. Многие из них с детства калеченные и не могут летать. Выжившие из разоренных гнезд. Уж не знаю, где он их собирает… Но этот поправился. На нашу голову…

На минутку я даже поразилась. Неужели Князь с такой заботой относился к несчастным птенцам? Но почему тогда был так жесток с людьми? Нет, это не сердобольность, в итоге решила я. Он просто видел в тех птицах себя и жалел только себя.

Ворон каркнул так громко, что все сестры повскакивали с мест.

– В итоге он скучает и начинает носиться по всему замку, ломая все, что ему попадается. Эта птица сильнее, чем кажется. Слуги запирают его, но он все равно умудряется вырваться на свободу. За это большинство его терпеть не может.

– Что ты делаешь? – спросила одна из сестер, видя, что я потянулась к засову на окне. – Не впускай эту тварь!

– Но он же не знает, как вернуться обратно в замок, – тихо ответила я, все еще сомневаясь.

– Все он знает, – отозвалась матушка. – Эти птицы умные, почти как люди. Сами всех перехитрят, если им понадобится.

Я смотрела на ворона. Тот не прекращал клевать стекло.

– Ну же, пусть зайдет… – произнесла я, поворачивая засов.

Окно отворилось с жалобным скрипом, и ледяной ветер ворвался в комнату. Вместе с ним ввалился и ворон, весь взъерошенный, и осыпал меня снежинками. Затем он расправил крылья и сорвался с подоконника, делая круг по комнате и цепляя когтями все, что попалось ему на пути.

– Что ты наделала, Мирия! – воскликнула одна из сестер, когда птица задела свечу, отчего та затрещала и потухла.

Ворон уселся на спинку ближайшего стула, и его черные глаза внимательно изучили всех нас. Но как только мы подумали, что он успокоился, ворон вдруг резко шагнул вперед и начал трепать вышивку сестры Акилины.

– Прекрати! – Она попыталась его оттолкнуть, но тот только каркнул в ответ, словно посмеялся над ее попыткой.

– Теперь понимаешь, почему его не любят? – вздохнула матушка Василисса, глядя на беспорядок, который успела устроить птица. – Сама теперь его отсюда выпроваживай.

Я посмотрела на ворона, который совсем не собирался уходить. Он продолжал крутиться на спинке стула, нервно щелкая клювом. Сестры расступились, оглядывая его с явным страхом. Матушка Василисса ждала, что я буду делать дальше.

Ну ладно, подумала я про себя. Он ведь тоже живое существо, хоть и не козочка или теленок… Нужно просто быть ласковой. Ласка – это все, что нужно божьему созданию.

С осторожностью я шагнула к ворону, протянула к нему руку. Он уставился на меня, и на мгновение мне показалось, что он собирался клюнуть меня за такую наглость. Но вместо этого ворон только склонил голову набок.

– Тише… тише… – прошептала я, как если бы пыталась успокоить перепуганного зверька.

Я осторожно коснулась его черного пера, погладила по спине. Ворон вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, как будто чуть расслабился. Я ободрилась и продолжила гладить его.

– Вот так… ты совсем не злой… – сказала я, и в тот же миг ворон, казалось, что-то решил. Неожиданно он взмахнул крыльями и перелетел на мое плечо.

Я замерла, а сестры ахнули. Ворон принялся пощипывать мой апостольник – его клюв нежно поднимал ткань, точно играя.