– Нет, спасибо, – сказала старушка. Голос её преломился, на полслова помолодев, на полслова осипнув. – Я уже… мы уже…

Средняя женщина ничего не сказала. Она просто смотрела на почтовый ящик, который был то крашеным и незамятой формы, то вмятым и облупленным, то совсем новеньким. На нём менялись фамилии, как бегущая строка: то знакомые, то чужие, то в три ряда.

Мартин кивнул всем троим сразу и прошёл мимо.

На улице день всё ещё пытался определиться, сколько ему лет.

Небо ухитрилось стать не только полосой между ночью и полднем, как он видел из окна, но и чем-то вроде старой фотоплёнки, на которую забыли наложить единый фильтр. Над домами справа светило унылое серое солнце – не видно, но по тому, как резались тени, оно явно где-то там было, за облаками. Слева по фасадам ещё скользила синяя ночная темнота, редкие фонари давали жёлтые островки света, от которых почему-то становилось ещё холоднее.

Асфальт под ногами был сухим и мокрым одновременно. У ливнёвки в одном и том же месте лежала лужа: в ней отражались то дневные облака, то неоновая реклама бара, который по идее должен был открываться только к вечеру.

Мартин остановился на секунду, чтобы дать глазам привыкнуть.

У ближайшего перекрёстка стоял светофор и честно пытался выполнять свою работу, как перечисление временных форм: красный, жёлтый, зелёный. Только он делал это сразу. Все три цвета горели разом, и по какой-то странной договорённости водители научились считывать себе нужный.

Машины ползли через перекрёсток слоями. Старый троллейбус, который уже лет пять как списали, стоял привидением поверх новенького электробуса. Легковушка в старом кузове накладывалась на её более позднюю модель с теми же номерами, только цвет другой, как будто кто-то проиграл в стилистике, но выиграл в бюджете.

Люди шли по тротуару, и это было самое сложное зрелище.

Вот мужчина в дорогом пальто. С одной стороны улицы он выглядел лет на сорок пять: цветущий, с плотной фигурой, уверенной походкой. На другой – его же лицо, только вытянутое, с дряблой кожей и провалившимися глазами, пальто висит мешком. Между этими двумя версиями иногда мелькала третья – подросток в дешёвой куртке, с тем же подбородком и тем же поворотом головы.

Они шли как три кадра одного фильма, наложенные друг на друга. Иногда совпадали в жесте – все сразу поправляли шарф, – иногда расходились.

Рядом девочка с рюкзаком – точнее, три девочки: одна – сама девочка, лет двенадцати; другая – уже худощавая студентка с тем же рюкзаком, только облезшим; третья – женщина с усталым лицом и тем же паттерном родинки над бровью, волосы собраны кое-как, рюкзак сменился сумкой, но походка осталась детской.

Мартин шёл среди них, и в какой-то момент ему показалось, что он тоже делится.

Краем глаза он увидел, как чуть впереди по тротуару идёт он сам – на несколько лет моложе, с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, ещё верящих в понятие «завтра». С другой стороны улицы шёл другой он – седой, сутулый, с тростью; трость, кстати, время от времени исчезала, словно иногда он всё-таки обходился без неё.

Он задержал шаг, дал им пройти.

Молодой он прошёл сквозь него, как через дым. На секунду Мартин ощутил резкий запах спирта из морга, взгляд операционной лампы, холод металла под ладонью. Вспышки памяти не были его – или были, но из другого варианта жизни.

Старый он посмотрел на него чуть дольше. В глазах – усталость, но не безнадёжность. Как у человека, который уже принял какое-то решение, но ещё не рассказал о нём себе.

– Ещё нет, – сказал этот взгляд. Или это Мартин так перевёл.

Он фыркнул, как от дурной шутки, и пошёл дальше.

У угла дома, где раньше была булочная, теперь располагался Центр адаптации времени. Табличка над входом меняла формулировки, как настроение: «Консультации по асинхронным состояниям», «Поддержка при возрастных смещениях», «Мы помогаем вам оставаться собой». Иногда надпись становилась совсем честной: «Мы не успеваем за вами».

У входа толпились люди – точнее, их временные раскладки.

На ступеньках сидел подросток, растирая ладонью синяк на колене. На том же месте стоял мужчина лет тридцати, в деловом плаще, разговаривая по телефону; иногда трубка в его руке исчезала, и вместо неё оставался только жест. Между ними, точно в промежутке между вдохом и выдохом, появлялась старуха с тем же разрезом глаз, что у подростка, и тем же профилем, что у мужчины.

Очередь не двигалась, потому что одни версии людей всё ещё приходили, другие уже уходили.

Изнутри доносился голос – привычно ровный, успокаивающий:

– …снижение интенсивности временных расхождений прогнозируется в ближайшие… ну, относительно ближайшие периоды. Напоминаем, что Синхрон удерживает общую структуру…

Мартин остановился под вывеской, посмотрел на мерцающие буквы.

Когда-то такие центры строили как временную меру. «Пока не стабилизируем стрелку», говорили. Потом стрелка просто исчезла. Синхрон удержал обломки, как мог, и признавать, что это и есть новая норма, никто вслух не хотел.

– Это всё ты, – тихо сказал он небу. Больше некому было.

Небо, как всегда, не возразило.

Дальше по улице висел огромный экран, оставшийся от тех времён, когда ещё покупали наружную рекламу. Теперь по нему гоняли новости.

Звук был выкручен на минимум, чтобы не мешать тем, кто пытался сделать вид, что живёт обычной жизнью, но титры ползли крупно и навязчиво.

На экране показывали город сверху – тот самый, в котором он стоял сейчас. Вид с дрона, или с чего там они теперь смотрели. Машины ехали по кругу, одни – днём, другие – ночью, третьи – вроде бы вообще в каком-то другом сезоне: на крышах лежал снег, хотя под ногами у Мартина было сыро, но без инея.

Внизу светилась строка:

«ЛОКАЛЬНЫЕ ВРЕМЕННЫЕ АНОМАЛИИ НЕ УГРОЖАЮТ ЦЕЛОСТНОСТИ СЕТИ. ПРОСИМ СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ».

Следующая:

«МИНИСТЕРСТВО ВРЕМЕННЫХ ДЕЛ ЗАЯВЛЯЕТ: СИТУАЦИЯ НОСИТ ПРИРОДНЫЙ ХАРАКТЕР. СИНХРОН ПРОДОЛЖАЕТ РАБОТУ В ШТАТНОМ РЕЖИМЕ».

Ниже, чуть мельче:

«ПСИХОЛОГИ СООБЩАЮТ ОБ “УСТАЛОСТИ ОТ ЧУДА”: ГРАЖДАНЕ ПЕРЕСТАЮТ РЕАГИРОВАТЬ НА РАСПАД ВРЕМЕННЫХ ЛИНИЙ».

Мартин усмехнулся. Усталость от чуда – точное название. В первый год люди снимали на телефоны всё: исчезающие дома, дети, которые засыпали младенцами, а просыпались подростками, ночи, в которых можно было встретить собственное позавчера. Теперь никто не поднимал камеру. Зачем? Чтобы снова посмотреть на то, в чём и так живёшь?

Он прислонился плечом к холодному стеклу остановки.

Автобус к этому времени должен был либо уже уйти, либо ещё не приехать. Вместо этого он существовал сразу в трёх состояниях: старый дизельный, грохочущий, с выцветшей надписью маршрута; новый, тихий, с мягкими дверями; и совсем пустое место, в которое люди по привычке всматривались, ожидая, что что-то появится.

У табло маршрутов цифры перескакивали: 11:45, 00:02, 12:00, 07:18. Сопровождающая их надпись честно пыталась успокоить: «ВРЕМЯ ПРИБЫТИЯ ОРИЕНТИРОВОЧНО».

Рядом с Мартином стоял мужчина в рабочем комбинезоне и держал в руках термос. Его лицо менялось не так явно, как у некоторых прохожих: то добавлялась пара морщин, то исчезала седина у висков, то спина выпрямлялась, то снова чуть сгибалась. Но взгляд оставался один и тот же – усталый, но без паники.

– Опять, – сказал он, не то Мартину, не то самому себе.

– Ага, – ответил Мартин.

– Вчера хотя бы дождь лил подряд, – продолжал мужчина. – Целых полтора часа. Как в старые добрые…

Он оборвал фразу, потому что «старые добрые» тоже растворились где-то между слоями.

– Ну, – сказал он вместо этого, – как в старые.

Мартин кивнул.

Старые времена – это когда время было старым, но не уставшим. Теперь оно было просто измотанным. Ему казалось, что сама ткань часов и минут потёрлась, истончилась в местах, где её слишком часто перезаписывали, накладывали копии, стирали и снова писали – как магнитную ленту, которую слушали до хруста.

И всё это – не потому, что кто-то запустил новый эксперимент. Не потому что очередной инженер решил “продавить систему”. Наоборот: Синхрон наконец-то сделал ровно то, чего от него так долго хотели. Он собрал все линии в одну, как его просили. Просто оказалось, что одна линия, в которой помещаются сразу все варианты, – это вовсе не линия. Это куча, свалка времени, склад вещей, которые забыли выбросить.

В этом не было взрыва, не было эффектного апокалипсиса. Не было ни чёрной дыры на месте города, ни небес, расколовшихся пополам. Был только день, который шёл вразнобой.

– Синхрон виноват, – говорил кто-то пару лет назад.

– Синхрон нас спас, – отвечал кто-то другой.

Теперь никто ничего не говорил. Слова тоже устали.

Автобус всё-таки проявился. На этот раз – более-менее цельный: новый кузов, ровный цвет, из динамиков доносился тот самый голос, что и из радио утром.

– …напоминаем, что временные колебания в вашем секторе не являются основанием для пропуска работы, – сообщил он, пока двери открывались. – Синхрон фиксирует вашу личную последовательность… насколько это возможно.

Люди вошли, каждый в свою версию салона.

Мартин не двинулся.

У него не было ни работы, ни назначения, ни точки, куда следовало бы обязательно попасть. Мир с распавшейся стрелкой времени впервые за много лет подарил ему странный подарок: отсутствие обязанности быть где-то «вовремя».

День вокруг все ещё дергался, перебирая варианты. Где-то в глубине города, в сердце «Хроноса», механизмы Синхрона продолжали делать свою работу – без него, через него, благодаря ему, неважно. Всё происходящее здесь, на улице, было всего лишь побочным эффектом их честных усилий удержать мир от окончательного распада.

Мартин смотрел, как автобус отъезжает, оставляя после себя лёгкое мерцание – след одной версии и тень другой, – и думал о том, что у времени, возможно, тоже есть предел терпению. И что однажды оно имеет право не просто ломаться, а закончиться.

Но этот день ещё не закончился. Он даже толком не начался. И если уж ему суждено идти вразнобой, кому-то придётся пройти его от начала до конца – каким бы странным ни оказалось само понятие «конца».

Он не сразу заметил, в какой именно момент утро кончилось. Не потому, что был рассеян – рассеянности себе он давно уже не позволял, – просто теперь никто не умел поймать ту секунду, когда день перестаёт быть одним и становится другим.

Сначала всё было относительно понятно: серый свет, мокрый асфальт, люди с теми лицами, которые условно подходят к слову «утро». Кто-то спешил, кто-то зевал, кто-то пил кофе из одноразовых стаканчиков, которые не меняются с годами – только логотипы модных сетей умирают и рождаются заново, а белый картон остаётся тем же.

Мартин шёл вдоль фасадов, и его собственная тень держалась достаточно ровно, вытягиваясь под тем углом, который можно было бы назвать десятью или одиннадцатью часами.

Он как раз подумал о том, что, возможно, это будет один из тех относительно цельных дней – без особых провалов, без внезапных просыпаний в чужих эпохах, – как город мигнул.

Не так, как мигают лампы или табло. По-другому.

Звук ушёл первым.

Гул машин, шелест шагов, далёкие крики чьих-то детей – всё это не то чтобы пропало, а как будто отступило, стало ватным, приглушённым, словно кто-то закрутил невидимую ручку громкости, стараясь никого не спугнуть.

Потом сменился воздух. Утренний, сырой и чуть холодящий нос, вдруг стал сухим, густым, пахнущим выхлопами и жареным мясом из ночного ларька, который здесь, в этой точке, должен открываться только после заката.

Мартин моргнул.

Когда он открыл глаза, над городом висела ночь.