В конце концов редактор сам положил этому конец. Во-первых, потому что обсуждение анатомических подробностей стало граничить с бестактностью, а во-вторых, потому что участники спора настолько запутались, что никто уже не понимал, кто кому что предъявляет.

В итоге Алан остался с чувством, что он был бы не прочь сварить К. И. Кэмпбелла в кипящем масле.

К. И. Кэмпбелл появлялся в газете каждую неделю, успешно уворачиваясь от колкостей сам, но снайперски метко уязвляя Алана. Тот уже начал приобретать пока смутную, но вполне определенную репутацию человека негалантного – такого, который, оклеветав покойницу, способен оклеветать и любую лично знакомую ему даму. Последнее письмо К. И. Кэмпбелла более чем ясно намекало на это.

Коллеги по факультету подшучивали над Аланом. Студенты тоже, как он подозревал, подшучивали над ним. Употреблялись такие термины, как «развратник» и «распутник».

Вздохом облегчения приветствовал он окончание этих дебатов. Но даже сейчас, попивая жидкий чай и поедая черствые сэндвичи в душном вокзальном буфете, Алан напрягался, перелистывая страницы «Сандей вочмен». Он боялся, что его взгляд упадет на какое-нибудь замечание, касающееся герцогини Кливлендской, что К. И. Кэмпбелл снова пробрался на газетную полосу.

Нет. Ничего. Что ж, по крайней мере, это было хорошим предзнаменованием начала путешествия.

Стрелки часов над стойкой буфета показывали без двадцати десять.

Внезапно переполошившись, Алан вспомнил про свой поезд. Одним глотком допив чай (а в большой спешке всегда кажется, что чая этого – минимум кварта крутого кипятка), он помчался обратно в темноту.

У контрольного барьера ему вновь потребовалось какое-то время, чтобы отыскать свой билет, – пришлось обшарить все карманы по очереди, да не один раз, и билет, конечно же, обнаружился в самом первом. Протискиваясь сквозь толпу и багажные тележки, он не без труда нашел свою платформу и успел к вагону как раз тогда, когда раздался гудок и по всему составу начали захлопываться двери.

Поезд плавно тронулся.

Что ж, да начнется великое приключение. Алан, снова довольный жизнью, остановился в тускло освещенном коридоре, чтобы перевести дух. В сознании всплыли слова из письма, отправленного из Шотландии: «Замок Шира, Инверэри, Лох-Фин». Звучало музыкально, даже волшебно. Посмаковав эти звуки, Алан добрался до своего купе, распахнул дверь и резко замер на пороге.

На койке лежал открытый чемодан, чужой. В нем виднелись предметы явно женского гардероба. Шатенка лет двадцати семи – двадцати восьми что-то искала, склонившись над ним. Дверь чуть не сшибла ее с ног, так что, разогнувшись, она вопросительно посмотрела на Алана.

– Ого! – едва слышно произнес Алан.

Первой его мыслью было, что он, наверное, ошибся купе или даже вагоном. Но быстрый взгляд на табличку на двери подтвердил: это его имя – Кэмпбелл – выведено карандашом на плашке под слоновую кость.

– Прошу извинить меня, – начал он, – но вы, случаем, не ошиблись ли?

– Не думаю, – холодно ответила девушка, потирая ушибленную руку.

Даже при таких обстоятельствах он приметил, насколько она привлекательна – хотя и почти без пудры и помады, с выражением непреклонной суровости на округлом лице. Она была пяти футов двух дюймов ростом, хорошо сложена. Голубые глаза расставлены довольно широко, лоб высокий, полные губы она старалась держать плотно сжатыми. На ней были твидовый костюм, синий джемпер, телесного цвета чулки и туфли без каблуков.

– Но это, – сказал он, – купе номер четыре.

– Именно так. Мне это известно.

– Мадам, я пытаюсь сказать, что это мое купе. Моя фамилия Кэмпбелл. Вот она, на двери.

– А моя фамилия, – парировала девушка, – так уж случилось, тоже Кэмпбелл. И я настаиваю, что это мое купе. Будьте столь любезны и покиньте его, пожалуйста.

Она указала на свой чемодан.

Алан уставился на него и все смотрел и смотрел. Поезд дребезжал и стучал, проезжая стрелки, раскачивался и набирал скорость. Но чего Алан никак не мог уразуметь, так это смысл слов, начертанных крошечными белыми буквами на боку чемодана: «К. И. Кэмпбелл, Харпенден».

Глава вторая

Недоумение, охватившее Алана, постепенно уступало место чему-то совсем иному.

Он прочистил горло.

– Могу я поинтересоваться, – сурово спросил он, – что означают инициалы К. И.?

– Кэтрин Ирэн, конечно же. Мое имя. Но не будете ли вы столь любезны, чтобы…

– Вот как! – сказал Алан.

Он протянул ей газету:

– Могу ли я также поинтересоваться, принимали вы недавно участие в кое-какой скандальной переписке на страницах «Сандей вочмен»?

Мисс К. И. Кэмпбелл поднесла одну руку ко лбу, как бы козырьком. Другой рукой она оперлась за спиной о край раковины. Поезд трясся и гремел. Внезапно в ее голубых глазах вспыхнуло подозрение, которое затем переросло в уверенность.

– Да, – сказал Алан. – Я А. Д. Кэмпбелл из Университетского колледжа в Хайгейте.

С таким горделивым и мрачно-зловещим видом впору было бы произнести: «Вот мой народ, я – Родрик Ду!»^[8]. Ему подумалось, что в том, как он сурово склонил голову, швырнул газету на койку и сложил руки на груди, есть что-то неуловимо потешное. Но девушка была не расположена шутить.

– Вот же чудовище! Хорек вы этакий! Червяк! – яростно закричала она.

– Мадам, учитывая, что я не имел чести быть вам официально представленным, подобные выражения свидетельствуют о степени близости, которая…

– Чушь! – воскликнула К. И. Кэмпбелл. – Мы с вами дальняя родня, седьмая вода на киселе. А бороды-то у вас и нет!

Алан инстинктивно коснулся подбородка.

– Конечно, у меня нет бороды. С чего вы взяли, что у меня есть борода?

– А мы думали, что есть. Мы думали, что у вас вот такая длинная борода, – воскликнула девушка, приложив руку к животу примерно на уровне талии. – И огромные бифокальные очки! И противная, сухая, насмешливая манера говорить. Ну, это, положим, у вас точно есть. Вдобавок ко всему вы врываетесь сюда, сбиваете меня с ног…

С некоторым запозданием она снова начала растирать руку.

– Из всех когда-либо написанных противных, насмешливых, покровительственных рецензий на книги, – продолжала она, – ваша…

– Вот тут, мадам, вы демонстрируете отсутствие понимания. Мой долг как профессионального историка состоял в том, чтобы указать на некоторые ошибки, вопиющие ошибки…

– Ошибки! – воскликнула девушка. – Еще и вопиющие!

– Именно так. И я имею в виду не пустяковый и в сущности бессмысленный вопрос о волосах герцогини Кливлендской. Я имею в виду вопросы, имеющие реальное значение. Ваша трактовка выборов тысяча шестьсот восьмидесятого года, простите за откровенность, просто курам на смех. Ваше описание лорда Уильяма Рассела откровенно лживо. Я не утверждаю, что он был таким же великим пройдохой, как ваш герой Шефтсбери. Рассел был всего лишь тупицей, «человек, – как было отражено в процессуальных документах, – несовершенного понимания», достойный жалости, если хотите, но нельзя представлять его иначе как предателем.

– Вы всего лишь гнусный тори! – злобно ответила К. И. Кэмпбелл.

– Процитирую в ответ такого авторитета, как доктор Джонсон: «Мадам, вижу, что вы всего лишь мерзкий виг».

Они стояли и таращились друг на друга.

Надо понимать, что обычно Алан не разговаривал в такой манере. Но он был так взбешен, а достоинство его было столь уязвлено, что сейчас он мог бы дать сто очков вперед самому Эдмунду Бёрку^[9].

– Кто вы вообще такая? – после паузы спросил он уже более нормальным своим тоном.

Это, в свою очередь, уязвило достоинство Кэтрин Кэмпбелл. Она поджала губы и выпрямилась во всем величии своих пяти футов двух дюймов.

– Хотя я не считаю, что обязана отвечать на этот вопрос, – сказала она, надевая очки в черепаховой оправе, которые только прибавили ей миловидности, – все же сообщу вам, что я являюсь преподавателем исторического факультета Харпенденского женского колледжа…

– Вот как!

– Да. И не хуже, а то и получше любого мужчины знакома с рассматриваемым периодом. А теперь будьте так добры, хотя бы из соображений элементарной порядочности, покиньте мое купе!

– Вот еще, чтоб мне провалиться! Это не ваше купе!

– Повторяю – это мое купе.

– А я повторяю – это не ваше купе.

– Если вы не уберетесь отсюда, доктор Кэмпбелл, я позвоню в этот колокольчик и вызову проводника.

– Будьте любезны. Потому что если вы не позвоните, то я сам это сделаю!

Проводник, который примчался сразу после того, как сначала один пассажир, а потом второй позвонил в колокольчик, обнаружил двух заносчивых и почти нечленораздельно тараторящих профессоров, пытающихся поведать историю каждый со своей точки зрения.

– Прошу прощения, мэм, – служитель обеспокоенно проглядывал список, – прошу прощения, сэр, но, похоже, закралась какая-то ошибка. Тут просто написано «Кэмпбелл», без указания «мисс» это или «мистер». Не знаю, что и сказать.

Алан расправил плечи.

– Что ж, ладно. Ни за что на свете, – высокомерно заявил он, – не стал бы посягать на постель, добытую этой дамой нечестным путем. Проводите меня в другое купе.

Кэтрин стиснула зубы.

– Ну уж нет, доктор Кэмпбелл. Не нужны мне ваши одолжения по признаку пола, спасибо. Проводите меня в другое купе.

Проводник развел руками:

– Прошу прощения, мисс. Прошу прощения, сэр. Но никак. Ни одного свободного купе в поезде нет. И сидячих мест тоже нет, если уж на то пошло. В третьем классе вообще битком.

– Что ж, ладно, – огрызнулся Алан после небольшой паузы. – Дайте же вещи забрать, буду всю ночь стоять в коридоре.

– Ой, не глупите! – воскликнула девушка совсем другим тоном. – Это невозможно!

– Повторяю, мадам…

– Всю дорогу до Глазго? Это невозможно. Не глупите!

Она присела на край койки.

– Остается только одно, – добавила она. – Придется соседствовать в этом купе и провести всю ночь сидя.

Тень облегчения легла на лицо проводника.

– О, мисс, это очень мило с вашей стороны! И я не сомневаюсь, что этот джентльмен весьма вам признателен. Не так ли, сэр? Если вы согласитесь, то я уверен, что компания возместит вам стоимость билета. Это так любезно со стороны леди, не правда ли, сэр?

– Исключено. Я отказываюсь…

– В чем дело, доктор Кэмпбелл? – елейно спросила Кэтрин. – Вы боитесь меня? Или вы просто не осмеливаетесь взглянуть историческим фактам в лицо, когда упираетесь в них?

Алан повернулся к проводнику. Если бы в купе было попросторнее, то он указал бы на дверь драматичным жестом – ну точно отец семейства в старомодной мелодраме, изгоняющий под проливной дождь свое чадо. А так он просто, взмахнув рукой, врезался в решетку вентиляции. Проводник понял его по-своему.

– Что ж, сэр, решено. Доброй ночи. – Он ухмыльнулся: – Не так уж и неприятно будет, правда же?

– Вы что имеете в виду? – резко спросила Кэтрин.

– Ничего, мисс. Доброй ночи. Сладких…То есть я хотел сказать – доброй ночи.

Они снова стояли и таращились друг на друга. Внезапно и одновременно они сели на противоположные концы койки. Хотя до этого они бойко спорили, теперь, когда дверь закрылась, оба испытывали сильное смущение.

Поезд шел медленно: неуклонно, но с толчками, которые, вероятно, означали, что где-то в небе пролетел вражеский самолет. Воздух теперь поступал через решетку вентиляции, и было не так жарко.

Повисшее в воздухе напряжение нарушила Кэтрин. Улыбка превосходства на ее лице сменилась хихиканьем, которое затем растворилось в безудержном смехе. Алан вскоре присоединился к ней.

– Ш-ш-ш! – шепотом призвала она. – Мы потревожим пассажира из соседнего купе. Ну и смешны же мы были, как считаете?

– Не согласен. И в то же время…

Кэтрин сняла очки и наморщила свой гладкий лоб.

– Зачем вы едете на север, доктор Кэмпбелл? Или вернее сказать – кузен Алан?