– Это Валера, – кивает Джамал на крашеного, но я уже знаю его имя. Мама бы назвала его хулиганом, а я – мудаком. И в той и в другой роли он рулит тремя такими же придурками. – Ты есть в группе в «телеге»?

– Нет.

– Понятно… – Поковырявшись в телефоне, он показывает мое фото. Там я стою у первой ступеньки и смотрю, как дебил, в пол, как будто забыл, что собирался делать. Снизу надпись: «ЗавиССавин» и анимация загрузки на башке. Прямо в этот момент парни забрасывают чат моей фоткой, которая теперь не фотка, а стикер, и не абы какой, а анимированный. Прекрасно. Стикеры делаются только про популярных чуваков. Все как хочет мама. – Вчера ночью закинули. Карина удалила и на неделю заткнула Вальтера. Его ник. Ну, Валера.

– Получается, Вальтеру вставили пистон, – бубню я.

– Хорош, – усмехается Джамал. – Шутка за триста.

– Маркулов, не знал, что отношение к немецкому капитализму может быть настолько смешным. Прекратите оказывать дурное влияние на нашего новенького.

Через минуту под смех задних парт к нам перемещается тетрадный лист. Воровато посмотрев на преподавателя, я забираю письмо и передаю соседу.

– А это шутка за сто пятьдесят… – хмурится он и показывает мне: «Прекратить ЧЕРНОЕ влияние!» На обратной стороне пишет: «ПНХ» – и показывает средний палец отправителю – Валере.

До конца пары мы слушаем о том, какие на Западе люди умные, что умудрились так быстро поднять европейскую экономику на ноги после войны. Затем английский и ОБЖ. И были очень долгие и быстрые три часа, потому что все это время я смотрел на часы, готовясь к обществознанию, прогуливать которое в третий раз кряду у меня не получится.

– Блин, – бурчу я, глядя на дверь аудитории. – Как там было… Это дверь, и я должен ее закрыть. Нет. Открыть. Это дверь…

– Братан, ты начинаешь оправдывать локальный мем. Что завис? – спрашивает, нагоняя, Джамал.

– Живот прихватило, – вру я, умудряясь при этом сказать правду, ведь живот действительно прихватило от волнения.

– В конец коридора и налево, мужской. Или прямо болит?

Он идет к кабинету, затем останавливается и еле слышно выругивается, возвращается.

– По ходу, ты немного нервный. Новичок, туда-сюда. Накручиваешь.

У него странная манера говорить, вроде без акцента, но подбирает слова так, будто обязывает постоянно вычленять суть. Если меня психолог учила использовать слова для построения смысловой цепи, то его будто попросила использовать в три раза меньше слов и только те, что помогают объясниться.

Суть того, что он говорит сейчас, – я не в своей тарелке, и это передается моему кишечнику. Киваю.

– Я сразу понял! – ликует он, будто тут есть повод для радости. – Идем. Вместе – типа мы сдружились. Мы же… друзья? – Он подмигивает, но, не увидев моей реакции, закатывает глаза. – Да ладно тебе! Давай потопали. Чисто братская поддержка. Уверенно залетим и упадем где-нибудь.

– Нет, там другая причина. Короче, я сам. Спасибо, – говорю я, и он наконец отстает.

Вытаскиваю телефон и минуту стою, типа переписываюсь с кем-то, на самом деле размышляя, не свалить бы уже домой. С учетом прошедшего с нашей последней встречи времени не думаю, что потерянные пара дней для всех нас хоть что-то значит.

И раз ничего не значат,
То не нужно и расплачиваться.
В расчерченном семейном плане
Его места захвачены.
Терпением мамы проплачены.

– Замечательно, – говорит Карина подругам. – Только не забудьте насчет музыки. Как будем включать, через флешку?

– Прямо с телефона. Что-нибудь патриотическое на открытии и в конце то же самое, наверное. Возможно, будет ректор.

– А ему нравится гимн, – подхватывает третья. – Я точно знаю.

– Откуда?

– Он у него на звонке, – усмехается она.

– Ладно, потом разберемся, – подытоживает Карина, встретившись со мной взглядом.

– Маруся? – спрашивает девушка.

– А? – будто опомнившись, роняет она. – Да. Марусю норм.

Она мне покровительственно улыбается. Звенит звонок. Отправив девушек с журналом вперед, она подходит ко мне.

– Джамик написал, что ты чуток перенервничал.

– Нет, я просто по телефону… – Я показываю гаджет.

– Можно честно? – вдруг спрашивает она, сделав шаг ближе. – Я знаю, что Дмитрий Наумович твой отец. И то, что ты слился уже с двух занятий. Это ничего. Я же староста, прикрою. Про ваше родство никто не узнает, если ты сам никому не расскажешь. Он так сказал. У вас даже фамилии разные. Так что секрет в силе.

– Блин… – вздыхаю я. Вытираю ладони о джинсы.

– Ты все делаешь правильно, только надо со счетом. – Она вдруг берет меня за ладони. – Есть разные способы дышать. Давай как вариант – «четыре-семь-восемь». Четыре секунды, вдох носом, семь – задержка и медленный выдох за восемь секунд.

Я оглядываюсь. В фойе уже совсем пусто.

– Не парься. Смотри на меня. – Я подчиняюсь. – Про опоздание он ничего не скажет. Наумович классный. Закрой глаза. Итак, дышим. Носом. – Делаю вдох. – Раз. Два. Три. Четыре. Держишь. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Выдох. Не спеша, – поднимает она бровь. – Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Еще раз.

Мы проводим три таких круга, я чувствую тепло ее ладоней, слышу ее голос и, когда открываю глаза, вижу улыбку: беспрецедентно большие глаза и алые щеки с глубокими ямочками. Она будто была создана для того, чтобы я влюбился в нее с первого взгляда. Само собой, я так и сделал и теперь, когда я смотрю в ее глаза с такой близи, понимаю, что у меня просто не было выбора. В нее невозможно не влюбиться.

– У тебя ладошки мокрые, – усмехается она, и, услышав это, я отдергиваю руки и снова вытираю.

– Извини. Я…

– Как ты сейчас?

– Лучше, – киваю я, даже не подумав. Конечно, лучше. Девушка держала меня за руки целую минуту.

– Отлично. Вы давно не виделись. Знаю. Идем. Он будет тебе рад.

Мысли мои бегут невпопад.
Трусливый хаотичный взгляд.
Это не страх. Сильнее во сто крат.
Как будто вдребезги,
взаперти,
в темноту забрести
и взяться за искрящие провода.

Она опять берет меня за руку и ведет ко входу, мягко отпустив, входит, и я, спрятавшись за ее стройной фигурой, тоже вхожу. Иду в самый конец, там же нахожу свободный стол. Карина садится прямо перед учителем, который смотрит исподлобья на меня. К счастью, мы совсем не похожи, и никто даже предположить не сможет, что между нами есть родство. Но, к сожалению, мы совсем не похожи, потому что я простой светловолосый невысокий, битый и чудом выживший птенец, видимо, в маму, в то время как Дмитрий Наумович высокий, широкоплечий и стройный к своим сорока пяти годам, с модной растительностью на лице – черные усы плавно перетекают в бороду с небольшим оттенком серебра.

– В этот раз «Олимпийский» полон, – улыбается он одновременно голливудской и теплой родительской улыбкой аудитории, и та откликается предсказуемым смехом, как дрессированная. Меня этим не удивить: я видел несколько его выступлений на ютубе – десятки тысяч просмотров и восторженные аудитории. На сцене он идеальный. А в жизни, думаю, говно.

– Карина, проведешь перекличку?

– Да. – Обладательница нежных рук встает и зачитывает наши фамилии, и, пока она это делает, я размышляю о том, догадался бы кто-нибудь о нашем с Наумовичем родстве, будь у нас одна фамилия? А ему самому это общее еще о чем-то говорит?

Пусть собирает по крошкам.
Все то, что нас роднит.

– Савин!

Встать.

Сказать:

– Здесь.

И сесть.

Впервые за много лет встретившись с ним глазами, отворачиваюсь. Думаю, каждый из нас увидел не сына или отца, а маму. Если он не видел ее лица, то это лишь подтверждает, что он мразь.

Одна ручка с хрустом превращается в две полуручки. Две половинки, которые уже никак не станут одной, какой бы клей я ни пробовал. Проверено множество раз экспериментальным путем в течение девяти лет жизни в семье с одним родителем.

Должен был стать убийцей драконов, а стал убийцей ручек. Учителю должно быть обидно. Если он помнит мое детство и наши игры. А если не помнит… что ж, это лишь подтверждает в третий раз – как человек он…

Ковыряюсь в рюкзаке, но не нахожу ни ручку, ни карандаш. Можно попросить у девчонок спереди, но для этого придется с ними говорить. Это проблема.

Вынимаю стержень, пытаюсь записать тему: «Общество как социальная система. Социальный статус личности».

Слышу и, к сожалению, вижу, как ржет сидящий недалеко от меня Валерий Крашеный Тарасов вместе с дружками. Его улыбка стирается, когда учитель оказывается рядом со мной.

– …Таким образом, общество – это объединение людей для удовлетворения социальных потребностей и осуществления… – учитель кладет ручку на свободную сторону моего стола и толкает пальцем ко мне, – социального контроля за членами данного общества. – Возвращается к доске, закрывает учебник, оставляя между страницами указательный палец. – Давайте поговорим про потребности человека. Их можно разделить на два типа. Очевидно, социальные и еще более очевидно… какие? – Он осматривает аудиторию. – Ничего? – улыбается он, поправив синий галстук. Не могу вспомнить, видел ли я его когда-нибудь другим: не стриженым, без выглаженных черного пиджака и брюк, без синего галстука поверх сверкающей белой рубашки без намека на морщинку. Будто бизнесмен из журнала, предлагающий вложить все сбережения в его дело. И что же он тут делает, этот чувак из рекламы, преподает обществознание в говенном колледже говенного придатка, недо-Севера, недо-Урала? Видимо, только я знаю, почему он оказался тут.

В американских фильмах такое называют «залег на дно». С одной стороны, Дмитрий Наумович очень постарался. Столько лет успешно лежит на дне. Не высовывается. С другой, ему повезло, что он живет в России. Здесь залечь на дно нетрудно. Наверное. Всем просто плевать, что ты сделал в прошлой жизни. С одной стороны, мне хочется его прилюдно осудить, вывести на чистую воду, с другой – то же самое можно сказать обо мне, ведь и я тоже залег на дно, как и советовал инспектор по делам несовершеннолетних.

Смешно. Мама в особенно тяжелые дни говорила: «Не будь похож на отца». И вот мы с ним в одной аудитории, пытаемся сделать вид, что не было никаких черных страниц в наших биографиях. Яблоко от яблони.

Учитель качает головой.

– Негусто. Давайте подумаем: какие у нас есть потребности? Рябцева?

– Ну есть, пить…

– Да, физиологические потребности.

– Трахаться, – шутит еле слышно кое-кто из окружения Крашеного. Услышав это, задние ряды начинают смеяться, передавая шутку вперед.

– Тихо-тихо, – говорит учитель, вдруг тоже улыбнувшись. – Круглик, у тебя появилась еще одна версия? – Круглик скользит взглядом по друзьям, но те как будто его не замечают. Облажался – разгребай сам. – Вставай, Костя. Итак, твоя версия?

– Да я просто… ну это… ну как сказать? – Круглик помидорится на глазах. Ему бы пригодился совет Александры Палны, если сложно – назови эту вещь и что ты собрался с ней делать.

– Дай нам свой вариант, только посыпанный магической цензурной пылью.

– Размножение, идиот, – цедит Валера.

– Р-р-размножение? – скорее спрашивает, чем отвечает Круглик.

– Прекрасный ответ, Валера. – Крашеный ликует. – Круглик, садись. Итак, физиологические потребности можно утолить в самой малой группе. И даже сам один человек на это способен. При должном желании человек может выжить на острове в одиночестве.

– А че делать еще на острове? Только дрочить остается… – шепчет Валера, и парни хихикают в ответ.

– Да заткнись уже, – бросает за спину Банина.