– Кому вы ее продадите? – спросил он. – Весь город если только куда и переезжает, то в основном в мои владения, – мужичок хихикнул, втянул в хрипящие легкие остатки дыма, затушил окурок и выбросил его. – Редко у нас кто-то на ком-то женится, только те, кому совсем некуда деваться. Вот они и покупают по дешевке квартиры. А чаще – от бабушек да дедушек остаются жилплощади. Я свою квартиру закрыл и забыл о ней. Перетащил сюда все, что мне нужно, сторожку подделал, как удобно, обжил, печку выложил, мне и достаточно.

– Очень оптимистично…

– Зато правда.

– Но я все же попробую продать, – сказала Вера, попрощалась и стала уходить.

– Я приберу там, – крикнул ей вслед Петр Васильевич, похлопывая ладошкой по карману, где лежала двухсотрублевая купюра.

– Спасибо большое, – ответила Вера и решила, что перед отъездом даст этому мужичку в десять раз больше, чтобы он присматривал за могилами Порошиных.

Она медленно шла с кладбища в сторону городка, который никогда не стал бы для нее родным. Прохладный ветер все сильнее гнал тучи на сером небе. Пальцы на руках и на ногах замерзли. Хотелось по привычке купить стаканчик кофе, согреть им руки и согреться горячим напитком изнутри, но Вера за свое короткое время пребывания в этом городе встретила всего два места, где продают готовый кофе, пускай и не из качественных кофемашин, но и до этих заведений сейчас было неблизко.

Чтобы доехать до кладбища, Вера брала местное такси, назад же пошла пешком. Медленно, не спеша, несмотря на холодный ветер, она шла вдоль дороги и обдумывала увиденное. Трое маленьких детей, не прожившие и года, были похоронены здесь еще до рождения самой Веры. Если верить тому, что было написано на их надгробных табличках, то Ирина, Вячеслав и Екатерина – были родными сестрами и братом Веры. Но что с ними произошло? Почему они умирали? Чем они болели? Почему Вера ничего о них не знала? И что вообще она знала о тех, кто был ей кровной родней?

Под ногами шелестела опавшая листва, которую никто не убирал с улиц. Тут и там попадались старые, заброшенные, полуразрушенные здания, от которых так и веяло скрытой угрозой: именно в таких местах в фильмах находят жертв маньяков. Вера ускорила шаг, чтобы скорее выйти в людное место, но тут же остановилась, как вкопанная: перед ней выросло здание, которое она ненавидела всем сердцем, но с которым в то же время ее связывало множество приятных воспоминаний о дружбе.

Ворота были скреплены цепью с навесным ржавым замком, но в самих воротах давно были выломаны некоторые прутья. Вера решила, что местная детвора развлекается на территории заведения, некогда служившего ей домом.

– Вот дурочки наивные, – сказала она вслух, протискиваясь между прутьями, – добровольно сюда пытаются попасть. Эх, нам бы раньше эту лазейку…

Она зацепилась курткой и чуть не порвала ее, но справилась и оказалась на территории приюта. Именно так дети, некогда здесь жившие, называли это место. Слово «детдом» никто из них не любил, «интернат» – слишком длинно и формально, а слово «приют» внушало некое спокойствие, пускай и ненастоящее, искусственное. Детям хотелось верить, что их лишь приютили. На время. Пока родители слишком заняты…

– Посмотри, какие у тебя грязные руки! – закричал чей-то голос в глубине сознания. – Неряха! Немедленно иди и перемывай их три раза! За стол грязной не возвращайся!

– Татьяна Ивановна, – произнесла вслух Вера. – И где ты сейчас, интересно, старая выдра?

В памяти пронесся звук шлепка: это тоненький хлыст одной из воспитательниц с сумасшедшей скоростью лязгнул по столу, за которым сидела маленькая Вера.

– Да, Татьяна Ивановна, – покорно сказала девочка, – сейчас перемою.

Вера стояла у центрального входа, глядела на осыпающиеся ступени, ведущие туда, откуда она девятнадцать лет назад с огромной радостью ушла. Ноги сами несли ее вперед, а глаза разглядывали мутные, бестами выбитые окна, словно ожидая увидеть в них знакомое лицо.

Дверь, что ожидаемо, была закрыта на замок, который давно кто-то выломал. А цепь, которая, как и та, что висела на воротах, должна дополнительно оберегать заброшенный интернат от не желаемых посетителей, была настолько неплотно натянута, что Вера без особых усилий смогла протиснуться внутрь. «Что я делаю?» – только и промелькнуло у нее в голове, но она уже оказалась внутри здания.

Ей казалось, что рядом сейчас пробегут дети, где-то закричат воспитательницы или нянечки, а из столовой доносится запах тушеной картошки. Хотелось улыбнуться, но не вышло: все же эти стены долгие годы были для Веры не столько домом, сколько тюрьмой. Тех детей, у кого «на воле» были родители, отправившие своих чад в интернат по причине непостоянной занятости либо временных трудностей, иногда забирали домой на выходные и праздники, за некоторых воспитанников волновались бабушки или другие родственники и через суд добивались опекунства. Вера же не покидала территории приюта на протяжении пятнадцати лет. Она знала, что «на свободе» у нее есть мама, и каждый день отчаянно ждала ее, но так и не дождалась.

Она очень хотела избавиться от прошлого, вычеркнуть все, что возможно вычеркнуть, а потом начать жизнь с нового, чистого листа. Конечно же, для этого ей нужен был мужчина. Сама Вера была в этом уверена однозначно. И такой, разумеется, нашелся. Ей было девятнадцать, ему – двадцать пять. Он был хорош собой, у него имелись пускай небольшие, но деньги, была своя квартира и, что было немаловажно для Веры – красивая фамилия. Андрианов Павел Викторович женился на Порошиной Вере Анатольевне – девчонке из глубинки, сироте, не имеющей за душой совсем ничего.

Паша стремительно поднимался по карьерной лестнице, а потому имел возможность оплачивать молодой жене учебу в университете, каждое лето возить ее на один из заграничных курортов, покупать ей дорогие подарки, а между всем этим систематически избивать ее. Не сильно, так, чтобы не нанести увечий, а разбитую губу или небольшие синяки на теле Вера быстро прощала вспыльчивому мужу, потому что «ведь сама напросилась». Не простила только однажды, когда он избил ее на седьмом месяце беременности. Паша пришел домой пьяный и не в духе. Раздутая, как бочка, жена вызывала у него отвращение. От него разило женскими духами, о чем Вера имела неосторожность сообщить мужу. Очнулась она уже утром в больнице со сломанным носом, загипсованной рукой и без живота. С тех пор прошло почти пятнадцать лет, Вера изменилась, взяла на себя ответственность за свою жизнь, встала на ноги, закончила учебу и нашла хорошую работу, но вердикт медиков все это время был неизменным – она не могла больше иметь детей.

Ей то и дело казалось, что за спиной сейчас кто-то крикнет: «Порошина!». Как же она не любила эту фамилию. Да, фамилия Андрианова порой напоминала ей о бывшем муже, который, к слову, отделался тогда лишь условным сроком, но все же с девичьей фамилией нехороших ассоциаций было куда больше.

– Порошина, куда ты лезешь! Бестолковая! Немедленно пошла вон отсюда!

– Порошина, садись – «два!». Не дал, видать, Бог умишка…

– Порошина! С матерью будешь пререкаться. Ох, я забыла – ты же ей не нужна!

– Татьяна Ивановна! А Верка Порошина в туалете курила!

– Порошина! Порошина! Порошина, чтоб тебя!

Она закрыла глаза. Призраки прошлого так и норовили выбраться из самых дальних уголков памяти, чтобы заявить о себе, а Вера пыталась изо всех сил удержать их там, где они хранились так долго. Но, с другой стороны, зачем тогда нужно было сюда приходить?

Она прошлась по коридору. Интернат представлял собой достаточно большое, очень старое двухэтажное здание, которое когда-то было чьей-то усадьбой – дачей какого-то богача позапрошлого века. После революции, как и все частные поместья российской элиты, эта усадьба перешла во владения государства. Сперва здесь обосновали туберкулезный центр, но после войны с округи в это место стали свозить многочисленных сирот, что остались без родителей. В пятидесятых годах усадьба перестала быть загородным построением, потому что вокруг нее вырос небольшой городок. К сожалению, приют был актуален долгие годы. В девяностые финансирование было урезано, здание рушилось, сотрудники работали за копейки, что не могло не сказываться на их отношении к подопечным, а через год после того, как Вера выпустилась из интерната, его и вовсе закрыли.

В левом крыле было отделение для девочек, в правом – для мальчиков, в центральной же части здания располагались классы, столовая и актовый зал. Вера стояла напротив входа в столовую и не решалась зайти. Она слышала, как где-то в здании завывает ветер, проникающий внутрь через разбитые окна. Она видела рисунки на стенах, оставленные здесь детьми, которые никогда не знали, что это такое – быть брошенными.

Веру переполняли смешанные чувства. Она толкнула одну из створок двери, ведущую в столовую, и та со скрипом открылась.

– Кто не успеет съесть обед за положенное время, тот уходит голодным! – раздался голос тридцатилетней давности.

В большой комнате, в которой когда-то давно завтракали, обедали и ужинали дети, было пусто. Кое-где у стен валялся мусор: тряпки, картон, засохшие листья деревьев, какие-то газеты. Когда-то в этом зале могло одновременно поместиться более шестидесяти детей. Вера прошлась по столовой, разглядывая ее так, будто в ней было что-то, кроме мусора. В этот момент за спиной громко хлопнула дверь. Вера от неожиданности подпрыгнула на месте, громко вскрикнула и резко обернулась назад. Дверь была заперта, а за ней отчетливо слышался звук отдаляющихся шагов.

– Кто здесь? – крикнула Вера и осторожно подошла к двери. – Еще не хватало на бомжей нарваться, – пробурчала она себе под нос.

Она дернула на себя дверь, но та не открылась. Она дернула еще раз и услышала, как за дверью лязгает цепь. После третьего рывка цепь, которая была продета в ручки обеих створок двери, но не была сцеплена замком, с громким звоном упала на пол, и дверь распахнулась.

Вера хотела снова крикнуть, чтобы спросить, кто это сделал, но поняла, что будет лучше поскорее убраться отсюда.

– Что я вообще здесь делаю? – негромко сказала она, быстро направляясь к выходу.

Уже находясь около парадной двери, Вера заметила какое-то движение в коридоре в стороне правого крыла. Она повернула туда голову, но, ничего не увидев, быстро вышла во двор. Спустившись вниз по ступенькам, Вера повернулась лицом к старинной усадьбе, бегло пробежала взглядом по окнам, пытаясь хоть что-то в них разглядеть (и в то же время не желая в них ничего и никого увидеть), еще раз отметила для себя, что здание находится далеко не в первой стадии своего разложения, отвернулась и протиснулась между прутьями ржавых ворот. Она накинула капюшон и стала стремительно удаляться от приюта, в котором провела все свое детство, а потому не увидела, как ей вслед кто-то глядел из окна второго этажа правого крыла.

Глава 2

Квартира

Весь вечер Вера сидела в своей «новой» квартире. Ей было неуютно, некомфортно, неудобно, но вариантов не было. Она не собиралась что-то менять здесь, перебирать вещи или делать ремонт – все это она планировала возложить на будущих новых хозяев данного жилища. На руках у нее имелись только документы на квартиру, свидетельство о смерти Порошиной Светланы и копия свидетельства о рождении самой Веры, которая хранилась вместе с правоустанавливающими документами. Оригинал зеленой книжечки Вера получила на руки после выпуска из интерната в восемнадцать лет вместе со своим паспортом.

Но теперь все изменилось. То, что она увидела сегодня на кладбище, вынуждало ее пересмотреть не только всю ситуацию в целом, но и отношение к женщине, которая приходилась ей матерью. Вера решила исследовать квартиру и найти хоть что-то, что смогло бы пролить свет на эту тайну. Разные мысли поочередно занимали сознание: что, если все дети Светланы были чем-то больны? А что, если она сама была повинна в их ранних смертях? Но в таком случае, почему она продолжала рожать? Почему она отдала в приют четвертого ребенка, единственного, кто не умер в младенчестве? И главный вопрос: где отец всех этих детей, отец Веры?