А любовь жалостлива. Любовь тихонько плачет, предлагая забрать ваши страдания себе. Эта зануда, жертвенности полная, будет следовать за вами, обеспокоенно заглядывать в глаза и предлагать то чай, то микстуру. И, что особенно раздражает, она ничего не требует взамен. Быть ее объектом означает постоянное чувство вины. Хуже такого – только когда вы за кем-то с микстурой ходите и плачете, сами в любовь превратившись. Привязанность к другому – это одна из самых тяжких несвобод. Это плен, подвластность, подчиненность, рабство, узда, оковы, кабала.

Если б директор намекнул, Зинаида бы его на руки взяла, маленького, и баюкала, про серенького волчка напевая. Но ему хотелось просто сгореть, отполыхать дотла, опять возродиться в сладких муках в огне ее необъятных бедер и… уехать домой.

Зина глубоко в глаза никому заглядывать не собиралась. Поэтому – «лэссэ ву фэр, Милор». Что в переводе с французского означает: да здравствует свобода всех и каждого друг от друга. Без слез обойдемся. Ведь я всего лишь портовая девушка, Милорд… Тата-да-да-да-да!

Грех так кутить, когда страна голодает. Одним поздним вечером эти четверо выехали из банка, и на скользкой дороге их «Мерседес» лоб в лоб столкнулся с грузовиком. Маленького директора выбросило в окно, он скончался на месте. Тела водителя и судомойки, спрессованные вместе с конструкциями иномарки, спасатели достали через два часа, срезав крышу. А заведующая баром выжила. Но ногу ей пришлось ампутировать почти до колена.

Выписной эпикриз состоял из непонятных терминов. Странно было прочитать в этой медицинской шифровке простые и, как показалось Зине, насмешливые слова: «История жизни. Вредные привычки отрицает. Контакту доступна».

Вернувшись домой, Зинаида сдала комнату влюбленной паре. По ночам из-за их стенки доносились звуки, будто крупная рыбина бьет хвостом и плавниками, стремясь вернуться в родную стихию. Это подслушивание было единственным, что причащало Зину к жизни.

Когда молодые съехали, она два дня просидела на кровати, подсунув подушку под культю и перебирая телевизионные каналы. Несуществующая ступня болела – Зинино тело не хотело осознавать потерю. Наверное, дерево так же гонит соки к спиленной ветке, к старой памяти изумрудным листьям. А листья уже свернулись в трубочки, догорают в куче садового мусора.

На третий день Зина напилась водки, проглотила все таблетки, какие нашла в тумбочке, включила Пиаф. Подумать только, Милорд, достаточно одного корабля, Милорд. Корабль уплыл, и все кончено… Вы плачете, мой господин?

Это, без сомнений, была попытка суицида. Зина попала в психушку.

На этаж там вела тяжелая дверь с глазком и пятью засовами, зато палаты были без дверей. В женском отделении жались к стенам бездомные пенсионерки в своих когда-то домашних байковых халатах и анорексичные молодухи. В мужском пациенты в оранжевых брезентовых штанах – так наряжали потенциально буйных – тоже вели себя смирно. В мужском вообще чудеса творились: сумасшедшие хотели казаться нормальными, нормальные косили под дураков, но как-то однообразно, словно по медицинским учебникам они симулировали – без того танца фантазии, который свойственен настоящему безумию.

Большой шум случался только по вине Ушанки. Этот псих был натуральным. На его голове красовалась шапка из облезлого зверька. Если кто-то отбирал у него головной убор, Ушанка по-детски неутешно рыдал и, закрывая руками лысину, кричал, что его мозг теперь простудится. В конце концов доктора махнули рукой на чудака.

Хотя, возможно, Ушанка все хитро рассчитал. Меховая шапка смягчала удары, а лупили Ушанку неоднократно. За чрезмерное любопытство. За то, что в больших количествах воровал и прятал под чужими матрасами алюминиевые ложки. За то, что сигареты без конца клянчил.

– Деньги, деньги, деньги… Деньги портят человека! Особенно если они ворованные! Воруем, веруем, воруем, веруем… Так, во что веруем? – Ушанка подсел со своей миской к Зине, когда та обедала у окна. Голос у него был несерьезный, будто у Буратино, который решил притвориться старичком.

– Ни во что не веруем. – Зина недовольно покосилась на бледное одутловатое лицо Ушанки и стала смотреть на улицу, где загорала на солнце стая одномастных дворняжек.

– И в жизнь загробную не верите?! – удивился он, шумно хлебая казенный суп с тонюсенькими ошметками курятины. Несчастная курица была жертвой взрыва, ножом так расчленить птицу невозможно.

Зина кивнула на потолок:

– Там что, есть кто-то? – Она словно ждала сообщения о только что сделанном открытии. – Хотите сказать, моя душа существует?

– И-и-и, милая моя… Бабочка в коконе, и та подозревает, что у нее имеются крылья… Ну хорошо! Перечислите, кто вас любит.

Зина рассердилась: на него, а заодно и на себя, что попала к дуракам и теперь не может даже сбежать от одного из них.

– Мужчина, вы мне не даете поесть спокойно.

Она потянулась было за костылями, но тут ей вспомнились снимки в кабинете директора банка – сам маленький директор, его пышноволосая жена с померанцевым шпицем на руках, двое детенышей. Под пальмами, на фоне океана, на лыжном склоне, на веранде ресторана, в бассейне. Смеются, смеются, смеются. Даже шпиц их рыжий улыбается… В компании этих семейных фотографий Ельцин на стене казался просто милым дедушкой.

– Никто меня не любит.

Набивший рот Ушанка обрадованно потер руки, торопливо дожевал и попросил Зину перечислить самые яркие воспоминания.

– Не имею таких, – покорно призналась она.

– А если я предложу на выбор? Для релаксации – красивые уголки земного шара, океан, пляж с белым песочком. Для экстрима – восхождение на Арарат, сплав по реке Иркут. Амазония… Все это есть в моей мемотеке.

Зина впервые улыбнулась, и глаза Ушанки блеснули.

– Я нескромно допускаю, – быстро зашептал он, осмотревшись по сторонам, – что уже сейчас Нобелевка мне обеспечена. Мой научный проект заключается в том, что можно пересаживать воспоминания от одних людей к другим. Вы представьте! Один человек пережил прекрасное, и все смогут вслед за ним насладиться этими звуками, запахами, красками. И знания можно передавать. Трансплантация информации вместо пяти лет учебы в институте, потом немного практики, и специалист готов… А полеты в космос! Мы станем соучастниками великих открытий и подвигов. У меня, кстати, есть знакомый космонавт, на «Салюте» летал. Подарил некоторые эпизоды – звезды, яркие краски на фоне черного космоса. Не желаете?

– Ну вот, приехали, – вздохнула Зина. – Здрасьте, женившись, дурак и дура…

– Что сказали? – не расслышал Ушанка.

– Я сказала: давайте, валяйте! Согласна на воспоминания космонавта! – К Зине на минуту вернулась былая бесшабашность. – Я, кстати, в День космонавтики родилась. Где там эта ваша мемотека?

– Да вот она, всегда со мной. – Ушанка снял с себя шапку, шустро нахлобучил на голову растерявшейся Зине и завыл таинственно: – Начинаем трансплантацию воспоминаний! Раз, два, три… Елочка, гори!

Зина с отвращением сорвала с себя провонявший куревом головной убор. Ушанка подхватил его и, спасаясь от двух плечистых нянек, восьмерками забегал вокруг столов.

– Опять, паразит, ложку украл! – крикнула одна из них, широко разводя натренированные руки, чтобы не упустить беглеца.

Зина посмотрела на свой стол – а ведь в самом деле украл…

Через неделю, проходя по коридору, Ушанка заговорщицки подмигнул ей и похлопал себя по шапке:

– Копилка коллективной памяти!

Бред… Но если уж угораздило тебя родиться в этом театре, отнесись с уважением к репертуару – драматическому, комедийному. Заодно к реквизиту присмотрись. Ружье выстрелит, вода в стакане будет выпита, постель – смята, а бутафорское сооружение в углу сцены вдруг окажется машиной времени, которая издаст нездешний, только тебе слышный гул, замигает огоньками и помчит тебя, куда ты совсем не собиралась…

Зине несколько ночей снились странные сны, пересказать их было невозможно. А однажды днем, уже дома, допивая кофе, она вдруг вспомнила себя в невесомости, в спальном мешке, на космической станции. Надо было завинтить гайку на приборе, и она как раз собиралась это сделать – у мешка были прорези для рук.

Потом она испытала и вовсе невероятное. Ослепительный свет – ни огня, ни взрыва, ни пожара. Свет проникает на станцию через непроницаемые бортовые стенки. В иллюминатор виден человеческий силуэт размером с авиалайнер. Проплывающий мимо станции огромный человек с прозрачными крыльями и нимбом смотрит на Зину с такой любовью, что ей хочется разрыдаться от благодарности и спросить: кто ты, прекрасный незнакомец? И почему добр ко мне?

– Я, между прочим, за безногой тут ухаживаю, грязь за ней вожу. – Это соседка Ниночка жалуется кому-то по телефону.

Костыли. И окна квартиры как иллюминаторы. Космонавту Зине обязательно надо выйти в ставший опасным мир. А еще кухню хорошо бы привести в порядок, плитка отваливается. Для ремонта она наняла Мишу.

Дальше история будет о том, как прибились друг к другу двое обездоленных, инвалидка и гастарбайтер. Она наврала ему про возраст, убавив себе восемь лет. Он поведал ей о своей жизни. Работал на оборонном заводе, пока все в большой стране не развалилось. На заработки начал ездить, а жена загуляла. Дети сгорели в доме из-за телевизора…

Тогда Зина рассказала ему про космос и про ангела.

– Он улыбался мне. Но не так, как человек, а с восторгом, понимаешь?

– Не-а. Покажи.

Зина улыбается. Миша хохочет.

Ночью он гладил ее бережно, словно боялся принести новые страдания изувеченному женскому телу. Последний раз Зина чувствовала себя такой беззащитной и одновременно защищенной только в детстве. А еще ей стало очень-очень жалко себя и Мишу.

Борясь с этой слабостью, она бестактно спросила:

– Когда у тебя последний раз любовь была?

– Давно. Как развелся, ничего не хотел…

Вскоре Миша устроился ремонтировать богатую квартиру в Подмосковье. Хозяйка капризничала, бригадир обманывал, и только штукатур по фамилии Попеску сочувствовала Мише. У этой Попеску – ни морщинки под глазами, грудь мягкая и глаза бархатные, как июльское небо в полночь над родной Рыбницей.

– Михаил, ты скажи этой Зине, что к тебе сестра приехала. Мы с тобой у нее жить вместе начнем.

Миша истуканом замер в пыльных объятиях штукатурщицы.

– Не, я Зинку обманывать не буду.

Бригадир, спускаясь со стремянки, заржал:

– Дурак ты нищий! Нужен, что ли, будешь своей Зинке, когда она на ноги встанет? Нормального найдет, а тебя мокрой тряпкой погонит.

Домой Миша пришел с разбитым носом.

Другой работы не было. Решили обменять квартиру на меньшую.

– Зинаида Сергеевна, зачем вам Москва? Берите уютный домик в Верее. Гарантирую свежий воздух в ваших легких и кучу денег у вас в кармане. Ну что, отметим такое решение? – предложил риелтор, разливая по стаканам принесенную с собой водку.

Миша даже не пригубил спиртное. Этот человек показался ему страшным, как самая черная ночь, в которую душегубы выходят на свой промысел…

– Женщина, он же вас использует! Его депортировать надо! – кричал риелтор, хватаясь за притолоку, и грозил толкавшему его Мише. – Я тебе, гад, припомню. В лесу зимой наручниками сам себя к дереву пристегнешь, а ключик выбросишь!

Москва стала в то время гиблым местом. Квартирный вопрос не столько портил москвичей, сколько убивал их, а жестокосердая столица словно не замечала потерь. Постоянно прибывающие провинциалы наполняли ее своей энергией, даже говор новый у Москвы появился. И внешность поменялась. Вроде вчера еще была твоей задушевной знакомой, а сегодня ведет себя как ушлая бизнес-баба: фасады увешаны рекламными щитами, на первых этажах огоньками сверкают казино, углы облеплены ларьками.

Приезжие не брезговали никакой работой. Столица не стеснялась этим пользоваться. Самые удачливые из них расселись в офисах, принялись листать на досуге глянцевые журналы про ритмы мегаполиса, издаваемые для них другими провинциалами, и через англоязычную газету поздравлять друг друга: «Happy birthday, Sasha!» – как раз под объявлениями проституток.