Лев Наумов: Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство?

© Наумов Л. А., текст

© УПРАВИС

© VOSTOCK Photo

© Бондаренко А., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Посвящается памяти Марселя Дюшана – художника, который умел мечтать.

Часть I. Утро нового дня

Какая разница – создают или нет?

Я очень хорошо помню то утро: моя подруга… Мы почему-то всё время называли друг друга лучшими друзьями, хотя это было довольно смешно. В общем, я помню, как она стояла у окна на цыпочках, опираясь о подоконник, и тянулась вверх, словно весенний цветок навстречу яркому, почти уже белому солнцу. Такая тонкая… Должен признаться, что, когда она стояла вот так, я её практически не слушал, но на этот раз произнесённые слова всё-таки достигли моего сознания:

– Знаешь, я подумала, что искусственный интеллект, этот твой ChatGPT, о котором ты всё время говоришь, – это же моя сбывшаяся детская мечта.

– Ты в детстве мечтала о нейросетях? – ухмыльнулся я, глядя ниже талии.

– Нет… Или да… Я не знала, как это могло бы называться, но мне было очень нужно что-то такое… какой-то собеседник, которому я могла бы задавать любые вопросы, перед которым никогда не было бы стыдно. Потому что, если ты говоришь с человеком, последствия могут быть любыми. Нельзя быть уверенной, что это не принесёт беды, не причинит вреда… Я хотела не беспокоиться о том, куда сказанное пойдёт дальше… Вот сейчас, например, – может, потом ты об этом в книге напишешь… – Она игриво повернулась в мою сторону, но в глазах мелькнула тревога. – У меня никогда не было такого человека… Мои подруги, например, чаще обо всём таком говорили с моей мамой, а я… Я с их мамами не говорила. Да и интересовало меня тогда не то, что их.

Я обнял её.

– Так это же не про технологии, это про одиночество и отношения с мамой, разве нет?

– Нет. Я всегда была в центре компании… Но мне действительно был нужен не просто человек, понимаешь? То есть люди не совсем подходили… Тогда была мода на ICQ, помнишь? Я представляла себе, что пишу кому-то в “аське”, и мне отвечают. Кто-то по-хорошему безразличный, но компетентный или хотя бы знающий. Я даже искала в интернете по запросу “психолог-робот”. Есть темы, которые совсем не с кем обсудить. Например, я однажды разоткровенничалась со своей тётей – я её очень люблю и доверяю, но это совсем не то, что нужно мне… Она ничего дельного толком не посоветовала, но проговорилась маме… Мама потом со мной неделю не разговаривала – обиделась, что я не к ней пошла.

– Ну, это очень глупо с её стороны…

– Я как раз об этом – последствия разговоров нельзя предугадать. Ты не знаешь, будет ли вред от того, что ты скажешь. Представь, что случится, если сейчас ребёнок в школе спросит: как поступить, когда его ударил отец? Это будет иметь такие последствия, что он может жалеть потом всю жизнь, а ведь ему нужно было просто поделиться, посоветоваться, но не уничтожать семью… Да и кроме того, мне ещё было очень важно, чтобы с этим собеседником можно было говорить только о себе… Чтобы не было стыдно говорить только о себе, понимаешь?.. – Она взглянула на меня своими влажными и честными глазами. – Так что ChatGPT – это действительно моя сбывшаяся детская мечта. Сейчас мне это всё уже не особо актуально, но я ставлю себя на место тех детей, тех девочек, у которых этот собеседник в телефоне, всегда под рукой. Они вырастут другими людьми ещё и поэтому.

Она была права. Мне кажется, она была права в значительно большей степени, чем легендарный американский лингвист и мыслитель Ноам Хомский, который начал свою недавнюю программную статью^[1] так: “Сегодня наши якобы революционные достижения в области искусственного интеллекта действительно вызывают как беспокойство, так и оптимизм. Оптимизм, потому что искусственный интеллект – средство, с помощью которого мы решаем проблемы. Беспокойство, потому что мы опасаемся, что самый популярный и модный его вид – машинное обучение – приведёт к деградации нашей науки и нашей этики, внедрив в нашу технологию фундаментально ошибочную концепцию языка и знания”. Не обращая внимания на обилие притяжательных местоимений, а также на то, что люди, страшащиеся стремительного технического прогресса, видят опасность далеко не в названном, приведём заключительные слова Хомского: “Короче говоря, ChatGPT и его собратья по конституции не способны найти баланс между творчеством и ограничениями… Учитывая аморальность, лженаучность и лингвистическую некомпетентность этих систем, мы можем только смеяться или плакать над их популярностью”.

Автору этих строк не удаётся припомнить другой ситуации, в которой мнение Хомского вызывало бы у него столь резкое несогласие, а категоричность – ощущение неловкости. Происходящее сейчас напоминает скорее о “тихой революции Франца Кафки”. Жил да был в Праге великий писатель… То есть для всех людей вокруг он являлся простым клерком со странностями и таинственной придурью строчить непонятные истории на немецком языке. У него не складывалась жизнь – ни личная, ни семейная (очень специфические отношения с отцом), ни социальная, ни профессиональная, ни, в общем-то, писательская, поскольку до своей скоропостижной смерти Кафка опубликовал только несколько сборников рассказов и повесть. Написал гораздо больше, а опубликовал лишь малую толику…

Вот только революция уже произошла. Пока “Превращение” (1912), “Процесс” (1925) и “Замок” (1926) ещё пылились в ящике письменного стола, пока его друг детства и душеприказчик Макс Брод оставался мучим завещанием Франца, предписывающим сжечь всё написанное без исключения, – Кафка уже являлся самым влиятельным писателем XX века. Об этом просто пока ещё никто не знал, но всё, что должно было случиться, дабы сделать такое положение дел неизбежным, уже произошло: тексты написаны, и история словесности ступила на путь, который приведёт её к тому, что в большинстве словарей появится прилагательное “кафкианский”, то есть его имя войдёт в языки.

Однако даже это ещё не всё! Стоит увидеть изображённого, скажем, на футболке то ли жука, то ли таракана без каких-либо дополнительных слов, как сразу возникнет безошибочная ассоциация с персонажем Кафки, будь то литературный мерч или… Да штука-то как раз в том, что никакого “или” здесь нет и быть не может вне зависимости от замысла изготовителя трикотажа. Создав в “Превращении” филигранный образ главного героя, который, заметим, согласно первоисточнику вовсе не жук и не таракан, автор будто присвоил себе то, что некогда создала природа… или бог, коль скоро вам, дорогой читатель, так милее.

Важно понимать: если бы в 1889 году не появился на свет человек, вошедший в историю как Адольф Гитлер, то в этом мире изменилось бы не так уж и много, поскольку идеи национал-социализма, как ни жаль, витали и витают в воздухе. Не сам Шикльгрубер, так кто-нибудь другой обязательно поднял бы их на хоругви. Однако если бы шестью годами ранее не родился Франц Кафка… Он сделал то, что без него могло бы не возникнуть вообще^[2]. Да, появились бы иные авторы и художественные достижения, но культура пошла бы другим путём, ведь этот не замеченный при жизни писатель – фундамент, на котором возводили свои здания Альбер Камю, Жан-Поль Сартр, Хорхе Луис Борхес, Сэмюэл Беккет, Харуки Мураками, Милан Кундера, Владимир Набоков, Вальтер Беньямин (о котором мы ещё не раз вспомним на страницах настоящей книги), Жак Деррида (о нём тоже), Жиль Делёз, Умберто Эко, Дэвид Фостер Уоллес, Орхан Памук, Итало Кальвино, Джон Максвелл Кутзее, Маргерит Дюрас, Джон Фаулз и многие другие. Каждый из них, в свою очередь, становился фундаментом для кого-то ещё – так формировалась перевёрнутая пирамида из мириад авторов, в основании которой находится единственный человек – Кафка. Не будь его, мир оказался бы реально другим, потому что его осмысляли бы иначе. Таков не умозрительный “эффект бабочки” (Рэй Брэдбери, заметим, тоже находится с создателем “Превращения” в творческом родстве), а совершенно конкретный “эффект жука”. Вот она, “тихая революция Франца Кафки”.

Случившееся на стыке 2022–2023 годов тоже произошло незаметно. Вашему покорному слуге нередко приходится общаться с людьми на темы, связанные с искусственным интеллектом, становясь свидетелем того, что большинство пока не вполне отдаёт себе отчёт в тех переменах, которые уже давно позади. Скажем честно: конкретно в нашей стране есть объективные причины и обстоятельства, мешающие заметить новации, каковых значительно меньше во многих других уголках планеты. Впрочем, сам переломный момент вряд ли удастся определить.

Вероятно, в его поисках нельзя не припомнить событие, произошедшее в 2018 году: на аукционе “Christie’s” за неожиданно большие деньги (почти полмиллиона долларов) был продан лот, который позиционировался как “первое произведение искусства, созданное искусственным интеллектом”, – так называемый “Портрет Эдмона де Белами” из серии картин “Семейство Белами”. Да, средняя цена на полотна Пабло Пикассо, Марка Ротко или Джексона Поллока сильно превосходит тридцать миллионов, но отдельные работы Сальвадора Дали, Камиля Писсарро, Пита Мондриана вполне можно приобрести дешевле, чем упомянутый портрет несуществующего человека, созданный цифровым художником. Не говоря уж про незаконченные картины Поля Сезанна или беглые наброски самого Винсента Ван Гога – они стоят гораздо меньше^[3]. Однако суть сейчас не в том: публично одобренная совершённой сделкой цена для многих людей может являться критерием художественного качества произведения, хотя такой взгляд не более бесспорен, чем противоположный^[4]…

Организаторы аукциона сразу всячески силились легитимизировать участие полотна в торгах. Один из сотрудников, Ричард Ллойд, прокомментировал происходящее для прессы так: “В конце концов, это самый обыкновенный портрет, пусть он и не был написан человеком в напудренном парике. Это картина, а мы продаём такие [здесь и далее курсив мой. – Л. Н.] картины уже двести пятьдесят лет”.

На самом деле, пусть это было первое художественное произведение, созданное искусственным интеллектом и оказавшееся на аукционе, но такие понятия, как “компьютерное”, “алгоритмическое” или “генеративное” искусство, существовали задолго до описанных событий. Отметим три прецедента. Пионером тут можно считать немецкого художника Манфреда Мора, который в 1971 году провёл первую в мире персональную выставку цифровых произведений, но то были геометрические рисунки. Куда интереснее случай Гарольда Коэна – человека, обижавшегося, если его называли инженером, а не художником. Его пакет программ Aaron (да, это далеко не одна программа!) до сих пор поддерживается и используется. На самом деле именно Коэн – один из ключевых людей, связавших мир искусства и мир информационных технологий.

Первоначальная идея Гарольда была довольно простой: он заложил в код небольшой набор форм и правил их преобразования, а также компоновки. Иными словами, это не было искусственным интеллектом, поскольку программа работала по алгоритму и ничему не училась. Далее Коэн создал робота-черепаху, оснащённого маркером, который воспроизводил изображения на бумаге. Очевидцев процесс и результаты неизменно впечатляли. Некоторые видели в творчестве системы Aaron отголоски Жоана Миро, то есть произведения вполне походили на антропогенные – созданные человеком. Правда, они были одноцветными, но в какой-то момент художник решил раскрашивать их вручную.