Старые закаленные бродяги, ведущие такую жизнь пятнадцать или двадцать лет и ставшие в результате стоическими философами, проводят ночи за беседами. Отдохнут они завтра, поспав пару-тройку часов в поле, в тени живой изгороди, в обстановке куда более гостеприимной, нежели в ночлежке. Но молодые бродяги, не закаленные опытом рутины, стонут и вздыхают в темноте, нетерпеливо ожидая утра и освобождения.

Но тем не менее, едва только наконец в тюрьме забрезжит утренний свет, бродяг снова охватывают тоска и отчаяние в предчувствии следующего дня, который будет точно таким же, как предыдущий.

Камеры наконец отпирают. Наступает время визита врача – и действительно, бродяг не отпустят до выполнения этой формальности. Врач, как правило, опаздывает, и полуголым бродягам приходится ждать его, выстроившись в коридоре. Здесь можно получить представление об их физическом состоянии.

Какие тела, какие лица!

У некоторых из них врожденные дефекты. Некоторые страдают грыжами и носят бандажи. Почти у всех изуродованы стопы, покрытые язвами в результате длительной беспрерывной ходьбы. Старики похожи на скелеты, обтянутые кожей. У всех вялая мускулатура и жалкий вид людей, годами лишенных полноценного питания. Истощение, преждевременные морщины, небритые бороды – нехватка сна и еды отразилась на их внешности.

Наконец-то появляется врач. Он стремительно и поверхностно осматривает их. В конце концов, цель этого осмотра – лишь выяснить, нет ли у кого-то из бродяг симптомов оспы.

Врач быстро, по очереди, осматривает бродяг – сверху вниз, спереди и сзади. При этом большинство из них страдают теми или иными болезнями. Некоторые почти совершенно слабоумны и едва ли способны сами о себе позаботиться. Тем не менее их тоже отпустят, если у них нет устрашающих отметин оспы. Начальство совершенно не волнует состояние их здоровья – главное, чтобы у них не было инфекционных болезней…

После врачебного осмотра бродяги снова одеваются. Теперь в холодном и ярком свете дня можно хорошенько рассмотреть, что за одежду носят эти бедолаги – в качестве защиты от капризного английского климата. Эти разношерстные предметы одежды, по большей части выпрошенные у жертвователей, едва ли годятся даже для мусорного бака. Уродливая, неподходящая по размеру, слишком длинная, слишком короткая, слишком просторная или, наоборот, слишком тесная одежда – в другой ситуации это было бы смешно. Здесь же эта одежда не может вызвать никаких чувств, кроме безмерной жалости. Вся одежда пестрит разноцветными заплатками. Вместо оторванных пуговиц приспособлены веревки и шнурки. Нижнее белье представляет собой рваные лохмотья; дырки маскируются грязью.

У некоторых и вовсе нет нижнего белья. У многих нет даже носков. Обернув пальцы тряпьем, они суют голые ступни в ботинки, задубевшая кожа которых утратила всякую эластичность. Каким именно образом одеваются бродяги, как они натягивают на себя одежду и обувь – эта сцена способна вызвать холодный ужас.

Одевшись, бродяги получают завтрак – то же самое, чем их кормили на ужин предыдущим вечером.

Потом их, как солдат, выстраивают во дворе, где надзиратели распределяют их по разным бригадам. Некоторым поручают мыть полы, другие рубят дрова, колют уголь и выполняют другие работы до десяти часов утра.

После этого раздается сигнал – пора покинуть работный дом.

Они получают назад все конфискованные накануне вещи. К этому прибавляют фунт хлеба и кусок сыра на обед, а иногда, хотя и редко, дают талон, который можно по дороге обменять в специальных кафе на хлеб и чай стоимостью до трех франков (шести пенсов).

Вскоре после десяти часов ворота убежища распахиваются, чтобы выпустить толпу жалких и обездоленных бродяг, которые разбредаются по окрестностям. Каждый из них бредет к новому убежищу, где с ним будет происходить в точности то же самое. Эти бродяги не будут знать иной жизни в течение следующих месяцев, лет, а возможно, и десятилетий.

В заключение надо отметить, что вся еда каждого бродяги в сутки состоит из семьсот пятидесяти граммов (двух фунтов) хлеба с маргарином и сыра, а также пинты^[1] чая; ясно, что этого недостаточно для человека, который должен за день накрутить пешком двадцать километров.

Для того чтобы восполнить недостаток еды, одежды, табака и тысячи других вещей, которые могут ему потребоваться, бродяга вынужден, если он не может найти работу (а он редко ее находит), побираться или воровать. В настоящее время попрошайничество в Англии преследуется по закону, и многие бродяги из-за этого уже познакомились с тюрьмами Его Величества.

Это порочный круг: если бродяга не будет побираться, то умрет с голода; если же он станет попрошайничать, то нарушит закон. Такая жизнь разлагает и деморализует бродяг. За очень короткое время она может превратить активного нормального человека в ни к чему не годного паразита и тунеядца. Более того, эта жизнь отчаянно монотонна. Единственная радость бродяги – это неожиданно разжиться несколькими шиллингами; это дает ему шанс один раз набить желудок или от души напиться.

Бродяга лишен женского общества. Очень немногие женщины становятся бродягами. Для своих более удачливых сестер женщина-бродяга – объект презрения. Таким образом, гомосексуальность – порок, присущий этой среде этих вечных странников.

И, наконец, бродяга, не совершивший никакого преступления и являющийся просто жертвой безработицы, обречен на жизнь куда более унизительную, чем самый отпетый преступник. Он раб, обладающий неким подобием свободы, а это похуже самого жестокого рабства.

Размышляя о его жалкой судьбе, которую делят с ним тысячи мужчин в Англии, неизбежно приходишь к выводу: общество должно проявить великодушие, отправив всех бродяг до конца их дней в тюрьму, где они по крайней мере смогут пользоваться хотя бы относительным комфортом.

Э. А. Блэр^[2]

Впервые опубликовано в Le Progrés Civique 5 января 1929 года

Уборка хмеля

«Заработок во время отпуска», «Питание за все время пребывания за свой счет, самостоятельная оплата дороги в оба конца, но вы возвращаетесь домой с пятью фунтами в кармане».

Я привожу слова двух опытных сборщиков хмеля, которые ездят в Кент почти каждый сезон с самого детства и хорошо знают, о чем говорят. Хотя, по существу, уборка хмеля – это отнюдь не праздник, а если говорить о заработке, то нет работы, которая оплачивалась бы хуже. Я не хочу сказать, что уборка хмеля сама по себе чем-то особенно неприятная работа. Она монотонна и утомительна, но это здоровый труд на свежем воздухе, и любой телесно крепкий человек способен ее выполнять.

Процесс на удивление прост. Хмель – вьющееся растение; ягоды растут на нем гроздьями, как виноград. Растения подпираются шестами или вьются по проволочной сетке; все, что нужно сделать, – это потянуть гроздья на себя, оборвать ягоды и уложить их в корзину, желательно захватив при этом как можно меньше листьев. Колючие шипы стеблей нещадно режут кожу ладоней, и ранним утром, до тех пор пока эти раны не откроются, работа причиняет нешуточную боль.

Другая беда – насекомые, паразитирующие на растениях; эти жучки так и норовят переползти вам на шею. Но других неприятностей эта работа не доставляет. Во время работы можно курить и разговаривать, а в жаркий день не найти более приятного места, чем тенистые шпалеры хмеля с их горьковатым ароматом – несказанно освежающим, как океанский бриз или холодное пиво. Это было бы почти идеальное занятие, если бы оно позволяло зарабатывать на жизнь. К сожалению, оплата так низка, что сборщику почти невозможно заработать фунт в неделю, а в дождливые годы, как, например, в 1931 году, даже пятнадцать шиллингов^[3]. Сбор хмеля оплачивается сдельно; сборщику платят за бушель^[4] собранного хмеля.

На ферме, где я работал в этом году, как и на большинстве ферм в Кенте, за шесть бушелей платили один шиллинг – то есть нам платили два пенса за каждый собранный бушель. Добрая плеть дает около половины бушеля плодов хмеля, а хороший сборщик может обобрать плеть в течение десяти – пятнадцати минут; следовательно, опытный сборщик, теоретически, в идеальных условиях может за шестидесятичасовую неделю заработать тридцать шиллингов. Но по ряду причин таких идеальных условий в природе просто не существует. Для начала надо заметить, что растения хмеля весьма неоднородны. На одной плети могут быть как крупные, так и мелкие плоды, на других все плоды не превышают размерами лесной орех; обирать плохие плети приходится столько же времени, сколько и хорошие, а, как правило, и дольше, так как они низкие и изрядно переплетены друг с другом. Часто с пяти таких плетей не возьмешь и одного бушеля. Опять-таки, в работе часто происходят задержки – либо из-за перехода с поля на поле, либо из-за дождей. Каждый день, таким образом, теряется от одного до двух часов; за вынужденный простой сборщикам ничего не платят.

И наконец, самой главной причиной низкой оплаты труда является нечестное измерение собранного количества хмеля. Объем измеряется стандартными корзинами объемом в один бушель, но надо помнить, что плоды хмеля не похожи ни на яблоки, ни на картофелины, о которых можно сказать, что бушель – это бушель, и точка. Плоды хмеля мягкие и могут сжиматься, как губки, и тому, кто подсчитывает объемы, ничего не стоит спрессовать – если он захочет, бушель в кварту^[5]. В песенке сборщиков хмеля есть такие слова:

Когда он приходит, чтоб все подсчитать,
Не знает, чего бы придумать опять!
Кидай все в корзину – и будешь хорош…
Да так подсчитай, чтобы выпал нам грош!

Из ящика хмель перекладывают в мешки, в которых, если они набиты до отказа, умещается центнер. Обычно мешок перетаскивает один человек. Но часто, чтобы справиться с мешком, нужны двое; это обычно в случаях, когда учетчик «делает их тяжелее». При таких условиях мы с другом в этом сентябре зарабатывали около девяти шиллингов в неделю. Мы были новичками, но и у опытных сборщиков дела обстояли почти так же. Лучшими сборщиками в нашей артели, да и, пожалуй, во всем лагере, была семья цыган – пятеро взрослых и один ребенок; эти люди, проводя по десять часов в день на плантации хмеля, заработали за три недели десять фунтов. Если не принимать в расчет ребенка (хотя, по существу, надо сказать, что все дети на плантации работают), то выходило по тринадцать шиллингов и четыре пенса на человека в неделю.

Поблизости располагались другие фермы, где шиллинг платили за восемь или девять бушелей и где было трудно заработать в неделю даже двенадцать шиллингов.

Помимо этих нищенских зарплат, сборщик должен был соглашаться на правила, низводящие его практически до положения раба. Согласно одному правилу, например, фермер мог уволить сборщика под любым предлогом, удержав при этом четверть его зарплаты; выплата за сделанную работу также урезалась в случае отказа работника от дальнейшей работы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сезонные сельскохозяйственные рабочие, которые заняты десять месяцев в году, вечно скитаются по дорогам и обитают в ночлежках в промежутках между наймами.