Но он никак не делал ей предложения. Полина ужасно злилась из-за того, что этот болван похоже вовсе не замечает её чувств к нему. Для него она так и осталась несчастной двенадцатилетней девочкой. А она и тогда не была несчастной! В тяжёлых обстоятельствах – да, была. С беспросветной тьмой в душе и сердце – да, была. С неизбывной любовью к тем, кого уж не вернуть – да, была и осталась с этой любовью. Но несчастной Полина Камаргина не была никогда!

Так что, когда этот дурак наконец сделает ей предложение, а он непременно сделает – она, разумеется, откажет ему!

После оперетки Александр Николаевич повёл Полину в «Палкин». Княжна Камаргина любила поесть. Была у неё ещё одна особенность: какое бы изысканное блюдо она ни заказала, непременно требовала подать к нему хлеб. Казалось бы, шесть лет полнейшего благополучия, а как будто всё ещё никак не могла наесться.

– Сейчас вы юны, но со временем, если вы продолжите лопать в таком темпе и с таким вкусом, опасаюсь, вы станете упитанны, как людоед с гравюры Густава Доре к «Мальчику-С-Пальчику» и будете ужасно храпеть!^[6]

В этот раз Полина не рассмеялась дежурной шутке, а сердито отодвинула от себя тарелку.

Впрочем, он уговорил её зайти в кондитерскую на Невском. Она обожала пирожные Белозерского-старшего.

– Вы могли бы здесь не платить! – заявила она, как заявляла каждый раз.

– Отчего же?

Дальнейший разговор был известен до мельчайших деталей.

– Это ваше предприятие!

– Не моё, а папеньки. Даже вздумай он здесь сам кофе пить с пирожными, исправно платил бы по счёту.

– Глупости какие!

– Полина, вы обжора и скряга!

Обыкновенно они весело смеялись после этого. Полина всегда обнимала его за шею и целовала в щёку. Но не сегодня.

Сегодня она сперва надулась. Затем съела восемь пирожных. Стала болтлива без умолку. На замечание Александра Николаевича, что это всё от сахара – разгневалась. После – разрыдалась.

Вышли на проспект, пошли к Дворцовой площади. Погода была малоприятная, какой она ещё бывает в Питере в декабре?! Полина крепко вцепилась в ладонь Александра Николаевича, и стала размахивать рукою, как ребёнок. Она так ждала, что он скажет ей: «Княжна, прекратите! Вы не ребёнок!»

Но он сказал:

– Княжна, вы прелестный ребёнок!

– Если бы я могла, я бы утопила вас в Неве!

– Придётся поискать полынью.

Она бросила его руку и побежала.

– Догоняйте!

Белозерский легко догнал её и «осалил». Хотя она хотела, чтобы догнав, он заключил её в объятия, или хотя бы приобнял за талию. Он совершенно невыносим и корчит из себя папочку, хотя ему пока всего лишь тридцать один, а ей уже аж восемнадцать!

– Время позднее, Полина. Я провожу вас…

– Нет! – перебила княжна. – Я хочу к вам!

Александр Николаевич смешался. Разумеется, Полина неоднократно бывала у него. Но не в такой час.

– Что за блажь, Полина Андреевна, – мягко возразил он. – Вы уже не дитя. Да и Андрей Прокофьевич будет волноваться.

– Вот именно! Я не дитя! Волнуется Андрей Прокофьевич только по той причине… что я не дитя! А живу ещё у него!

– Перестаньте! Как вам не стыдно. Он искренне любит вас.

– Он – да! Он меня любит! – с упрямой многозначительностью выпалила Полина. – И очень расстраивается, что… Что я не поехала с сестрицей (так Полина называла родную младшую дочь полицмейстера) на Рождество и Новый год в Париж, хотя я никогда не была в Париже, а осталась тут, хожу с вами по глупым театрам, как дура!

Полина разразилась злыми слезами.

Хотя время было позднее, прогуливающихся было немало. Рыдающая красивая юная девица в сопровождении франтоватого молодого кавалера – это вызывало любопытство. Все улыбались, оглядываясь на них. И все как один понимали причину слёз красавицы. Все, кроме доктора Белозерского. Он же, беспомощно уставившись на Полину, искренне не представлял, чем он мог её рассердить или, не дай бог, обидеть!

– Это всё из-за ва-а-а… – громко всхлипывала Полина и плач перешёл в рёв.

Белозерский подал ей платок, взял под руку, и всё пытался разобрать, что она возмущённо выплакивает. Но слышал только:

– Из-за ва-ва-ва-ве-ве-ве…

– Полина, это чёрт знает что такое! – притворно-грозно прикрикнул он, словно воспитатель. – А ну-ка, немедленно высморкайтесь!

Он отнял у неё платок и приставил к носу, как добрые папочки приставляют деточкам. Полина послушно высморкалась. Он положил платок в карман, промокнул ей щёки манжетом рубахи.

– Из-за чего сей водопад? Я ничего не разобрал в этом потоке «ва-ва-вы»!

– Не из-за чего! – княжна показала ему язык. – Однако же я всё одно иду к вам и остаюсь у вас ночевать! Холодно! И если вы меня не пригласите, я убегу, буду бродить по ночным улицам, пусть меня ограбят и даже что похуже!

– Господи, Полина, что вы говорите! Я не пущу вас и отведу домой немедленно! Полина, ехать ко мне, это… – Александр Николаевич запнулся.

– Неприлично?! – услужливо и ехидно подсказала Полина.

– Я хотел сказать другое.

– Что?

– Другое!

– Что другое?!

– Другое!

– Вы просто не выдумали ещё другого взамен своего глупого неприличного! Я хочу ночевать у вас, потому что хочу ночевать у вас. И более нипочему! Телефонируйте Андрею Прокофьевичу. Впрочем, он всё равно на службе. Или если боитесь, я сама ему телефонирую!

– Отчего же я должен бояться? Раз вы так по-детски упрямы и вам вошла блажь непременно остаться у меня, я телефонирую сам. Это по крайней мере… – он снова запнулся.

– Прилично?! – рассмеялась Полина.

– Но у меня нет ничего, что… У меня холостяцкая квартира, я не держу женских сорочек, я…

– Я могу обойтись вовсе без сорочки! – хулигански сверкнула прекрасными глазами юная княжна.

– Воспользуетесь моим халатом! – строго сказал Александр Николаевич.

Полина Камаргина умела настаивать на своём. Довольно ухмыльнувшись (что делало её очаровательное лицо удивительно забавным и милым), она взяла Александра Николаевича под руку с всепобеждающей властью ребёнка, могущего творить с любящими взрослыми всё, что пожелает.

– Мужские мыло и одеколон мне больше нравятся! Они пахнут лучше женских. Для мужчин всегда всё делают лучше, чем для женщин. Женщины в принципе несчастнее! Женщина одна не может пойти ни в театр, ни в ресторан, то есть может, но тогда она отчего-то становится неприличной женщиной! Ужасная ерунда! А если девушка одинока и работает, и ей просто-напросто не с кем пойти в театр или в ресторан? Если ей вовсе не интересна компания и она хочет просто зайти поесть?

– Есть кофейни.

– Ага! – обличительно возопила Полина. – Вы такой же дундук! Я пошла однажды вечером сама в ресторан, так Андрей Прокофьевич ругал меня! Вы мне рассказывали, что у вас под началом девушка-полулекарь. Я её помню. Она такая трусишка, как она собирается стать врачом?

– Вы пустое говорите, Полина! Из забавы. Мне стыдно за вас. Марина Андреевна замечательный смелый человек.

– Настолько смелый, что может одна пойти в ресторан?

– Полина, это совсем другое. Во-первых она старше вас, ей уже двадцать пять лет. Во-вторых… – он замолчал, словно окоротил себя.

– Что во-вторых?! – злобно уставилась на него Полина, дёрнув за рукав. – Говорите! Во-вторых, она женщина-хирург и ей всё можно, как вашей княгине?!

– У меня нет никакой княгини, – ласково, как дитяте, сказал Александр Николаевич. – У меня есть единственная маленькая восхитительная княжна, в чью прелестную головку вошла блажь.

– У меня не головка! – топнула ножкой Полина. – У меня голова! Огромная голова! Целый татарский жбан! Вот выйду замуж и как начну одна ходить по театрам и ресторанам!

– Логично! – усмехнулся Александр Николаевич. – Для чего же ещё выходить замуж.

– А я выйду, выйду!

– Хорошо, хорошо! Конечно же выйдете. Для этого вам совершенно необязательно у меня ночевать, – слабо сопротивлялся Белозерский, уже покорившийся. – Мы с вами видимся чуть ни каждый день, зачем вам ещё и ночь моя понадобилась?!

– Может быть когда-нибудь вы поймёте, Александр Николаевич! Почему я выйду замуж, а ночевать буду у вас! – грустно вздохнула Полина. Вздохнула так, как часто вздыхала двенадцатилетней.

Ему и смешно стало, и его сердце затопила жалость к ребёнку из грязного питерского двора, чья мать – сумасшедшая убийца, чей отец убит матерью, чей отчим – добрейший никчемный алкоголик, повесившийся в камере, прежде взяв на себя вину Полины (виновной разве в том, что полностью была под материнским диктатом) и поручив судьбу падчерицы полицмейстеру.

Да, это была большая проблема. Александр Николаевич обожал Полину. Обожал, не отдавая себе осознанного отчёта в том, насколько сильно и как именно. Потому что между ним и сегодняшней княжной Камаргиной стояла та двенадцатилетняя девочка Полина, нуждавшаяся в еде и крове, в заботе и участии. Чудовищно было даже помыслить… Что, впрочем, не мешало ему довольно часто помышлять сим образом. Он знал, что она выйдет замуж и будет ночевать у него. Где же ещё ночевать законной супруге? Но он отчего-то никак не мог решиться сделать предложение. Кто может решиться сделать предложение двенадцатилетней девочке, даже если ей уже восемнадцать?

Александр Николаевич с восторженным благоговением наблюдал, как Полина после принятой ванны запросто сидит на кухне в его халате и уплетает толстый кусок хлеба с маслом, посыпанный сахаром, запивая сладким чаем с лимоном.

– Невероятно вкусно! Отчего вы не хотите?

– Княжна, у меня нет вашей счастливой способности влёт и без последствий переваривать такое громадьё пищи. Я склонен к полноте, и если не буду следить за рационом… К тому же, я более, чем сыт! Мы были в ресторане, затем в кондитерской…

– Мы же прогулялись по холоду и я приняла горячую ванну! А ещё ваша глупость забрала у меня сил несметно! Вот и проголодалась! Значит просто сидите со мной, болтайте!

– Да о чём же нам сегодня ещё болтать? Мы уже болтали о том, что вы станете актрисою, что вы влюблены в авиатора… Как его?..

– Ах, как нехорошо ревновать! Не «как его», а военный лётчик штабс-капитан Андреади! Дмитрий Георгиевич! Участвовал в русско-японской войне, между прочим, как ваша…

– Два раза за вечер – это слишком баловство даже для вас! – строго окоротил её Александр Николаевич, нахмурив брови.

Княжна благоразумно умолкла. Она не раз натыкалась на это невидимое препятствие и сильно прикладывалась лбом, но проверять (и расширять!) границы своего влияния не переставала. Хотя умела вовремя отступить, оставаясь на линии оборонительного благоразумия. Встряхнулась и продолжила, как ни в чём не бывало:

– Андреади очень красивый и очень интересный мужчина! Грек, но родился в Константинополе.

– Почему «но»? Чего удивительного в греке, родившемся в Византийской империи?

– Нет давно никакой Византийской империи, вы из какого века?! Для меня удивителен грек, родившийся в Османской империи.

– Вы меня просто дразните, Полина. А я, как дурак, каждый раз попадаюсь на ваши детские удочки.

– Он пехотинец, но лётчик! – сверкнула глазами Полина, довольная, что Александр Николаевич признал, что попадается на её удочки. – Андреади провёл в небе времени дольше всех и собирается побить собственный, а заодно и мировой рекорд этим летом!^[7] Сейчас он в Петербурге, завтра я признаюсь ему в любви и выйду за него замуж!

– Почему вы так уверены, что и он полюбит вас? – рассмеялся Белозерский.

– Разве меня возможно не полюбить? – в оторопи уставилась на него Полина. Не забыв, однако, откусить от чудовищного бутерброда.

– Нет, вас невозможно не полюбить! Но Андреади для вас староват.

– Дмитрий Георгиевич всего на два года вас старше!

– Так я и говорю: староват!

Александр Николаевич улыбнулся, поцеловал Полину в лоб и пошёл звонить Андрею Прокофьевичу.

– В каком смысле: останется ночевать? – удивился полицмейстер.