– Безо всякого смысла, Андрей Прокофьевич! Очередной каприз мирового масштаба.

– Александр Николаевич, вы удивительно слепы. Она любит вас.

– Я тоже люблю её. Вот только в очередной раз уверил вашу чудесную воспитанницу, что её невозможно не любить.

– Ну, и болван же вы, Саша, прости Господи! Может и не мне судить, но мне порой так кажется. Как вы не понимаете, что она любит вас как… как… – он запнулся. – Перечитайте Байрона! – буркнул Андрей Прокофьевич и положил трубку.

И тут уж позволил себе посмеяться от души. Упорство Полины в достижении поставленных целей было ему известно более всех прочих. Он был счастлив, что сдержал обещание, данное отчиму Полины: позаботился о ней. Благодаря княжне Камаргиной и его младшая дочь была не одинока, а такой друг, как Полина – друг на всю жизнь, на все времена. За шесть лет полицмейстер неоднократно имел возможность на собственной шкуре убедиться, что у девчонки железная воля и невероятная жажда жизни. А главное: она, несмотря ни на что, чиста и добра. Редчайший набор качеств для одного человека. Это ещё без учёта живейшего ума.

Александр Николаевич отвёл Полине спальню (спальня в квартире была одна). Сам же, устроившись на диване в гостиной, долго не мог заснуть. Надо отдать должное, к Байрону обращаться не пришлось. Одного пристального взгляда на реальность хватило, чтобы выкинуть сознание Александра Николаевича из оглушающих декораций музыкального театра на многоголосую улицу настоящих впечатлений. Столь внезапное прозрение произвело неожиданный эффект. Осознав, что он действительно любит княжну Камаргину и всерьёз жаждет на ней жениться, и намерения его ясны, отчётливы, не искажены призмой их трагического знакомства и шести последующих лет, он моментально погрузился в безмятежный сон.

Неукоснительно следуя изначально избранному хулиганскому плану, Полина тихо прошмыгнула в гостиную и скинув халат, юркнула к Александру Николаевичу под одеяло и обняла его за шею. Он, словно ожидая, тут же повернул её спиной к себе, обнял, и… продолжил спать! Возмущённая Полина попыталась растолкать его, но не тут-то было! В её плане не было учтено: несколько дней плотного хирургического графика, обязанности главы клиники, междуведомственная комиссия, плюс, собственно, развлечение юной капризной особы (сам Александр Николаевич и без театров с ресторациями прекрасно обходился). Акт чувственного прозрения о природе реальной любви к Полине по иронии обстоятельств тоже сыграл не на руку юной княгине. Уставший как чёрт Белозерский, приведя к согласию разум с душой, храпел так, что позавидовал бы Иван Ильич, храпа которого не пугалась только ко всему привыкшая старая Клюква.

– Ах так?! – возмутилась княжна Камаргина.

Обольстить, проникнув под одеяло – это изящно, дерзко, смело. Но если для обольщения мужчину надо прежде трясти, как грушу – это уже не любовный роман, а опера-буфф.

– Болван! – воскликнула Полина с интонациями своего воспитателя Андрея Прокофьевича.

Поцеловав спящего Александра Николаевича в лоб, она тихонько выбралась из-под одеяла и пошла на кухню, подобрав по ходу брошенный халат. Полина так перенервничала, пускаясь в авантюрное мероприятие, в воображении казавшееся ей лёгким и простым, что потратила чрезвычайно много энергии. Она хотела есть! Бутерброд с ветчиной и шоколадные конфеты гораздо вкуснее вместе, а не по отдельности! На свете столько вкусной еды! Они богаты! И она, и Александр Николаевич! Они всегда будут вместе, и всегда будут богаты и сыты!

В том, что они всегда будут вместе, она никогда ни капельки не сомневалась. С того самого момента, как доктор Белозерский вошёл в арку грязного двора доходного дома и подарил ей куклу Веру. В мире княжны Камаргиной любой другой мужчина был так же невозможен, как отрицание существования мира.

Но это вовсе не означало, что ей нельзя веселиться и принимать ухаживания. Потому с Дмитрием Георгиевичем Андреади она всё-таки сходит в ресторан. В ресторан в Великом Новгороде. Да-да, завтра большой компанией они отправятся в Великий Новгород на автомобилях. Говорят, там изумительный брусничный пирог подают на пристани. Вообще в новегородских кабаках славно кормят! Издревле заведено!

Княжне Камаргиной стал представляться расстегай, где на рыбном фарше с вязигой уложен ещё и ломоть осетрины, а поверх него и налимья печень, и туда обязательно бульона с нашинкованной зеленью, и кусочек масла.

Расстегай в декабре, в Великом Новгороде, с великолепным штабс-капитаном авиатором Андреади гораздо лучше, чем расстегай просто так, в любой момент, просто потому что хочется есть. Одеться как-нибудь небрежно, но роскошно. Побольше меха. Всё-таки она княжна. Хотя и ненадолго. Ей же никогда не стать княгиней, будучи замужем за сыном купца. Но плевать она на это хотела с высокой колокольни! С Софийской звонницы! Кому нужны княгини?! Все эти сословия – пустое! К тому же Александр Николаевич так великолепен, что наверняка совершит какой-нибудь подвиг, получит потомственное дворянство, потом спасёт Отечество и станет князем. Правда, Кутузов, получив княжеское достоинство, сразу умер. Так что плевать на титулы, был бы свежий хлеб и… чёрт, как хочется пожарской котлеты вместо этой глупой ветчины!

Полина вскочила, и продекламировала из своего любимого стихотворения^[8] Александра Сергеевича:

– На досуге отобедай у Пожарского в Торжке, жареных котлет отведай и отправься налегке.

Глава V

Настя и Стеша вышли из театрика в сопровождении молодых людей. Глаза Стеши горели, она была довольна, никто раньше не приглашал её на представления.

– Жуткая безвкусица! – припечатала Настя. – Между тем автор литературной основы весьма тонок и остроумен.

– Автор чего?

– Забудь! Громко и блестяще, чего ещё надо! Сейчас наши кавалеры пригласят нас в дешёвенький, но всё-таки ресторан. Пойдём?

– Отчего бы не пойти? Только я с мужчинами – ни-ни!

– Они нас не для того приглашают. Отличные парни, стивидоры. По сравнению с нами богатеи.

– Кто? – непонимающе уставилась Стеша.

– Сказать по-русски: докеры. Тоже не по-русски?

Стеша кивнула.

– Прибрежные ручные рабочие, вот! – обрадованно воскликнула Настя, наконец подобрав понятные, как ей показалось, слова.

– Грузчики что ли? – рассмеялась Стеша.

– Чёрт! – расстроилась Настя. – Так и русский забудешь, вот я охламонка!

– С чего бы грузчику богату быть? – с сомнением высказалась Стеша.

– Я же сказала: в сравнении с нами. А ещё они часто здесь мафиози, члены преступных кланов. Каждый профессиональный союз у них заодно и преступный клан.

– Почему? – удивилась Стеша.

– Вот уж странный вопрос. Ты разве не знаешь, что так везде? Это моя улица, а это твоя улица, моих клиентов не уводить.

– Я поняла. Как у проституток и нищих.

– Не только. Эти ладно бы. У олигархии тоже так.

– У кого?! – Стеша вытаращила на подругу глаза.

– Аристотель же, ну! Вид автократии при котором…

– Вы, барышня, забываете, что мы с вами в разных гимназиях обучались! – с горьким сарказмом перебила Настю Стеша.

– Прости меня, пожалуйста! – Настя бросилась горячо обнимать подругу. – Я такая порой дурища бываю, самой стыдно!

Разумеется, она была тут же прощена.

Появились парни, со скромными, но чудесными букетиками. Стейси и Стефани приняли знаки внимания благосклонно. Они отужинали с парнями. Те чинно проводили их, и более ничего. Девушки согласились на второе свидание.

– Более двух раз ни с кем не встречаемся! – строго объявила Стеша, когда они с подругой оказались дома. Если можно назвать «домом» крохотную комнатку с убогой разнофасонной мебелью.

– Отчего же? – изумилась Настя.

Стеша красноречиво посмотрела на соседку.

– Ах, ты об этом! – расхохоталась Настя.

– Чего смешного?!

– Представила себе наших милых грузчиков на балу, куда папенька вывозил меня в качестве завидной невесты. Несладко бы им, бедолагам, пришлось. Дома за мной долго бы ухаживал какой-нибудь перспективный молодой военный, или чиновник, непременно из высокородных дворян. А здесь я совершенно спокойно соглашаюсь идти с работягами в дешёвенькую оперу-буфф на задворках, и после обедаю в «ресторане», который в России именовался бы не иначе как трактиром.

– Мне, к слову, больше нравятся никелодеоны^[9].

Стеша покраснела. Настя пристально поглядела на подругу.

– Цур им и пек, этим артистам! – всплеснула она руками, словно о чём-то догадавшись.

– Чего это?! – огрызнулась Стеша.

– Это-то? Это из фельетона Антоши Чехонте, у нас дома валялась старая подшивка «Будильника».

Стеша смотрела с непониманием, только ещё больше заливалась краской. Настя махнула рукой.

– Не важно. Шутка не выстрелила. Ты никак хочешь стать актриской синема? Отчего же не начать с Бродвея? Наберёшься опыта в лицедействе. Ломаться тоже, знаешь ли, профессия. Система Станиславского, слыхала? Ремесло, искусство представления, правда переживаний.

– Не слыхала! – буркнула Стеша.

– Да не дуйся ты! Станиславский Константин Сергеевич. Организатор Московского общества искусства и литературы. Мой папенька там в пожертвователях, очень театры любил. И любит. Наверное, – чуть соскучившись на мгновение, Настя продолжила бодро: – Станиславский Московский художественный театр основал. Папенька шутил, мол, сын промышленника, старшины московского купечества, а такой ерундой мается. Даже родовую фамилию Алексеев на псевдоним сменил, чтобы батюшку не позорить. А псевдоним Станиславский, в свою очередь, он взял в честь прекрасного актёра-любителя доктора Маркова, выступавшего под этим псевдонимом. Так что единственный и неповторимый Станиславский был вовсе не первым. Он восхищался актёрской игрой врача. Забавно… Кажется, мой отец Станиславскому даже немного завидовал. За смелость быть тем кто ты есть. Представления у Станиславского конечно великолепные, куда там этому паршивому Бродвею! Я тебе всё подробно про театр и систему Станиславского расскажу. Мы даже домашние спектакли ставили.

– Без нужды мне здесь театры.

– Отчего же?!

– Не учила меня гувернантка с младенчества английскому языку, барышня! Никто меня в театры не примет. Там не только изображать надо, но и говорить!

Настя прикусила язык.

– Стеша, мне ужасно стыдно! Я не подумала. Но ты не сердись. Я ещё не раз не подумаю, это уж наверняка. Так что я заранее прошу у тебя прощения за всё, что может случиться и непременно случится. И каждое Прощённое Воскресенье буду просить! – это было так умильно, что Стеша рассмеялась.

– Ладно тебе. Ну вот, а фильма – она немая! – некоторое время Стеша молчала, словно собираясь в чём-то признаться. Наконец решилась: – я даже на пробы ходила, – едва слышно пробормотала она. – В Нью-Йорке было много студий. Но теперь они все разорились или уехали в какую-то Падубную рощу у Тихого океана, невдалеке от Лос-Ангельска.

– Значит не до конца разорились, – подмигнула Настя.

– Там земля дешёвая и света больше. Свет для синема первое дело. А в Нью-Йорке пасмурно, дождливо.

– Свет – это великолепно! – воскликнула Настя. – Слушай! Поработаем годик в Мэйси, накопим денег и рванём в твою Падубную рощу. Как тебе?

– То ты в Россию хочешь, то…

– Мало ли чего я хочу! Сегодня одно, завтра – другое. Я и в течение часа разного хочу. То новый жакет, а то бифштекс.

– Сдаётся мне, врёте вы, барышня! – едко отозвалась Стеша.

– Ты хочешь синема или не хочешь? Мы сейчас не о моих желаниях!

– Хочу! – твёрдо кивнула подруга.

– Тогда ложись спать! У нас завтра двенадцатичасовая смена. Все, кто не успел купить подарки к Рождеству и Новому году, будут ломиться к прилавкам. Если хорошо себя проявим, сделаем первый взнос на твою рощу. Грузчики нас туда точно не повезут. Да и перестала я надеяться на мужчин.

– А я – так и не начинала!