Но Полина до конца не понимала, отчего так печальны серьёзные взрослые мужчины, окружающие её. Почему они говорят, что теперь всему конец. Не будет Россия образована, не будет благоустроена и нет больше у России будущего. Как они могут так говорить? В конце концов, Россия – это не Столыпин, и не Государь. Российская империя – это не один человек, сколь угодно важный и значимый. Наверное, так говорили и когда Рюрик умер, когда умер Владимир Красно Солнышко и Ярослав Мудрый, когда умер Мономах и Иоанн Грозный Первый, и Иоанн Грозный Второй. Но ведь и действительно! – после их смертей каждый раз случалось что-то ужасное. А уж когда умер Борис Годунов, тогда и действительно, чуть не погибла Русь в Смуте… Но Столыпин – не великий князь, не Государь. А Государь… Государь слаб. Так говорят сильные мужчины, окружающие её, и у Полины нет оснований им не верить. Но Россию всегда спасают Евпатии Коловраты и Ратиборы, Пересветы спасают Россию. Хотя сами отчего-то погибают ужасным образом. Но и бояре с князьями спасают Россию. И тоже погибают ужасным образом. История и есть – самая ужасная, самая чудовищная книга. Это невероятно больно. Неужели, для того, чтобы спасти, надо непременно погибнуть?! Этого не может быть. Александр Невский не погиб на Чудском озере. Но он спас Россию только с одной стороны. Ордынское иго никуда не делось ни при Александре Невском, ни даже после подвига Дмитрия Донского на Куликовом поле. Всё стало только хуже. И много-много времени прошло перед тем, как стало лучше. А потом, после лучшего, снова стало хуже. Иногда после очередного хуже становится хуже некуда, и далеко не каждый доживает до лучшего. Некоторые поколениями живут в беспросветном хуже некуда. И конца края этому не видать.

Княжна обожала историю, и ненавидела её. Она легко запоминала, и пыталась найти хоть какую-то закономерность, но не находила. Оттого сердилась и на саму историю, и на летописцев. Швыряла о стену дорогие издания. Чтобы тут же поднять, извиниться и продолжить чтение.

Но вот три месяца прошло после смерти Столыпина – а у неё, княжны Полины Камаргиной, есть хлеб, и ветчина. И модные наряды. Есть всё, чего она только пожелает. И всё это здесь, в России. Значит, со смертью одного человека ничего не меняется? Меняется. Это она знала из истории. А что она знает из жизни? Из собственной жизни, длиною уже в целых восемнадцать долгих-предолгих лет!

В такие моменты Полина хмурилась. Она вспоминала, что её жизнь изменилась как раз к лучшему после ряда смертей дорогих ей людей. Она не любила эти воспоминания. Они были довольно смутными. Но почти беспамятство не есть беспамятство. Она сама сознательно размыла «почти» до беспамятства. Рассеяла, перемолола, рассыпала и размела по углам. И не терпела, когда размышления подводили её слишком близко, так близко, что она могла разобрать очертания, и события эти могли кристаллизоваться, вновь обрести форму. Она боялась вспомнить каждое слово, каждое действие всех – и немедленно переключалась на что-то куда более деятельное, нежели размышления.

Вдруг и народ поступает подобно? Размывает память об истории сперва до «почти беспамятства», а после и вовсе стирает, создавая на месте правды нечто ложное, ибо ложью полагает спастись.

Возможно именно поэтому – из-за нежелания сосредотачиваться, – Полина Камаргина не пожелала получать какого-нибудь серьёзного специального образования, хотя была более, чем щедро одарена. Состояние у неё есть. Она будет женой уважаемого врача, доктора медицины. Ей самой ни к чему заниматься ничем предметным, существенным, как эта его…

Существенна исключительно сама жизнь! И только! С этим Полина Камаргина вышла из мрака, почти отнявшего у неё веру в Бога.

Существенна исключительна сама жизнь! Более ничего! В этом Полина Камаргина убеждалась всё сильнее, читая ужасающие исторические труды.

Эта его наверное немало могла бы порассказать об ужасах, которые эта его вряд ли забыла. Уж эта его напротив, считает себя частью Истории, а не какой-то отдельной жизнью, каковую следует прожить сыто и счастливо, потому что другой жизни у тебя не будет.

Полина тяжело вздохнула. Ей было стыдно, что она так эгоистична. Досадно, что она не может разыскать в себе ни единой причины не быть эгоистичной. Княгиню Данзайр Полина Камаргина и обожала, и ненавидела. Как историю. Его историю.

Об этой его не было принято упоминать. Как будто её и не было никогда. Она уехала шесть лет назад и не вернулась. Год клиникой руководил профессор Хохлов. После передал полномочия Александру Николаевичу.

Всё было немного не так, как Полине представлялось. Она была ещё почти ребёнком. Она понимала, что взрослые знают больше. Знали тогда и знают сейчас. Но ей не говорят. Тогда ей не говорили, потому что её это не касалось. Сейчас не говорят, потому что… её это не касается. Вера Игнатьевна Данзайр для Полины Камаргиной была не более, чем легендой. Хотя она помнила в точности проведённую у неё в квартире ночь. Навсегда запомнила и Покровского, тогдашнего гостя княгини. Вера Игнатьевна была бы объектом поклонения Полины, кабы не то обстоятельство, что её так любил Александр Николаевич. Тогда. Но только ли тогда?

Но по какому-то негласному исключительно интуитивному ни разу не озвученному никем договору княжна Полина Камаргина и доктор Белозерский никогда не говорили о княгине Вере Игнатьевне Данзайр. Хотя Полине очень хотелось. Но если она пыталась – словно наталкивалась с разбегу на каменную стену. Такой обаятельный и нежный, такой милый и свой Александр Николаевич, моментально становился беспросветно бесчувственным чужим. И Полина моментально отступала. Потому что её всё ещё волновала не какая-то там чепуховая несущественная правда, а только и только исключительно своя необыкновенная единственная жизнь. Хочет молчать – пусть молчит. Умолчание не есть ложь.

Но кое-что желательно выяснить немедленно. В конце концов предложение получено, а значит и прав больше. Тем более, что это единственное, что на самом деле важно. Он не посмеет ни умолчать, ни солгать!

* * *

Княжна Камаргина скатывается вниз по лестнице, босая, закутанная в халат Александра Николаевича. Перелетает двор и выносится на улицу. Глава клиники, доктор медицины, господин Белозерский как раз садится в «Мерседес», за рулём которого во всей положенной шофёрской снаряге возвышается Иван Ильич.

– Вы любите её?!

Александр Николаевич бросает взгляд на её босые ноги, красивые узкие ступни с идеальными пальчиками. Потом в глаза. Впрочем, он и без того знает, что увидит в них. Тот же щенячий восторг, то же мятежное обожание, какие он сам некогда испытывал к Вере Игнатьевне Данзайр. И болезненный ребяческий нерв, отчаянная тревога.

Он и помыслить не мог, что Полина хорошо помнит княгиню. Или знает о них. А она помнит. И знает. Она не кукла. Она человек. Она лучшая из человеков – женщина и дитя. Женщинам и детям – лучшее.

– Я люблю вас! Но если вы сейчас же не отправитесь в квартиру, я отберу у вас ключи от кладовых. Где это видано?! Босая! В декабре! Княжна Камаргина!

Он улыбается и, приподняв брови, выразительно глядит на её ноги.

Полина заливается счастливым смехом, целует его в щёку, и без оглядки бежит обратно.

Александр Николаевич садится рядом с Иваном Ильичом. Тот молчит. Пожалуй, слишком красноречиво молчит.

– Говори уже, не то лопнешь, дорогой мой конфидент!

– Оно и хорошо! – крякнув для весомости, ответствует Иван Ильич. – Оно и славно, когда жена из другого материала! Иначе не житьё, а сплошной конвульсиум!

– Консилиум!

– Я же и говорю: вы по преобразованиям заседаете, а она для жизни. Я вас как первый раз увидал вместе – так я и знал!

– Ври больше! То когда было! Что ты там увидал!

– Увидал, как она ручкой-то шею вам легко так обвила, господин доктор – так вы и повзрослели именно тогда-то, господи, тоже мне электротехника! Вы ещё сами ничего не знали, а уж я-то всё знал! – Иван Ильич щурится. – Ты вот что, барин, не думай о прошлом, потому что оно прошло. И о будущем тоже не думай, потому что оно ещё не пришло. Всегда что-то происходит. Не успевает закончиться одно, сразу начинается другое. И в этом следующем нет ни места, ни времени остановиться и вспоминать о том, что уже о́тбыло. Я, барин, не против того, чтобы помнить. Оно ведь и такое бывает, захочешь, не забудешь! Но я о том, что всегда есть выбор: топать дальше или завязнуть в том, что уж было, да вроде как не отпущает.

– Ну, пошёл вертеть языком! – добродушно окорачивает Ивана Ильича доктор Белозерский.

– Язык-то без костей, знамо дело. Да я-то ведаю: когда кому что приспичило – не отвертишься, так-то. Вот ты, барин, поди радуешься, что она как шальная понеслась тебя про любовь спросить? А чего сам не сказал ей, что любишь?

– С чего ты взял, что не сказал?

– С того, что когда еже сказано – так босиком по снегу выпрашивать не бегают. Вере Игнатьевне поди попкой-дураком талдычил к месту и не к месту – так с тех пор перепужался. Оно к каждой кобыле свой подход. Так-то!

– А вот выгоню я тебя к чертям собачьим! Вот тебе и будет так-то! – сердится Александр Николаевич.

Иван Ильич только усмехнулся. Знамо дело, Сашка злым бывать не умеет, только щерится.

Урчащий «Мерседес», чуть поддав хрипотцы, плавно пошёл с места. С мотором Иван Ильич управлялся ничуть не хуже, чем с лошадьми, собаками и людьми.

Глава VII

У Александра Николаевича в голове вертелось: «…сказав великое слово, он боялся этим самым испортить великое дело… когда человек чувствует в себе силы сделать великое дело, какое бы то ни было слово не нужно…» Вот какого лешего это сейчас в нём? «Набег» Льва Николаевича не про любовь, а про войну.

Действительно, почему он не сказал Полине, что любит её, когда она так этого ждала? Если со стороны глянуть, так не предложение сделал, а бюрократическую процедуру огласил, болван! Прав Иван Ильич, скотина эдакая! Донимал же княгиню Данзайр, вернувшуюся с великого дела – словом, пусть сто раз великим! Однако не больше войны, с которой она вернулась.

Было и прошло. Прав, прав Иван Ильич. Прав во всём. Не мужчина должен ластиться, а женщина – рукой шею обвить. Архетип княжны Камаргиной – жрица. Архетип княгини Данзайр – амазонка.

Александр Николаевич усмехнулся. Кто всерьёз станет воспринимать вербальные упражнения доктора, чья диссертация была посвящена оккультным феноменам^[11]. Был бы ты мистик-теософ, но врач?! Ерунда! Однако небезынтересная ерунда. Во всяком случае Полина была именно жрица, а Вера, как ни крути – амазонка. На кой это всё настоящему доктору Белозерскому, у которого сегодня плановая надвлагалищная ампутация на предмет фибромиомы матки? Каков бы ни был архетип пациентки, это не имеет ни малейшего отношения ни к одной из самых частых женских опухолей, ни к её супровагинальной ампутации.

Дальше в мыслях снова-здорово завертелся Лев Николаевич со своим «Набегом», что-то об особенной и высокой черте русской храбрости – это точно было как-то связано с великими словами, которыми не стоит портить великие дела. И что-то ещё про обыкновенность облика. Но тут вылез Антон Павлович с бессмертным: «Наружность самая обыкновенная, топорная». Уж что-что, а подметить и высмеять доктор Чехов любил. На «Набег» Льва Николаевича наплыла юмореска Антона Павловича «Темпераменты (по последним выводам науки)». Александр Николаевич никак не мог припомнить в точности про обыкновенность облика капитана из «Набега», хорошо было у Толстого, правильно. Но память щекотала юмореска Чехова: «Женщина-сангвиник – самая сносная женщина, если она не глупа… Женщина-холерик – чёрт в юбке, крокодил… Женщина-флегматик – это слезливая, пучеглазая, толстая, крупичатая, сдобная немка… Женщина-меланхолик – невыносимейшее, беспокойнейшее существо…». Интересно, а каковы его собственные архетип и темперамент? Зачем тут швейцарский психиатр с его мистическими архетипами и куда более древний грек Гиппократ со смешением жизненных соков в темпераменты, когда русский врач Белозерский точно знает откуда есть пошла его порода. Крестьянин он. И темперамент его от сохи. Как ни прельстительно идентифицировать себя, как воина или монарха – он крестьянин и точка. Впрочем, из смердов в кмети, затем в бояре, а там уж и на царство покричат. Ерунда все эти архетипы и темпераменты. Придумали басурмане эту аналитическую психологию богатым дамочкам кошельки облегчать. Гиппократ куда полезней был: кому желчь прогнать, кому кровь пустить, кого и на профилактическую просушку от избытка слизи.