Отчего же он думает о какой-то чепухе чепу́х и всяческой чепухе, а не волнуется? Жениху положено волноваться. Брак с Полиной – дело решённое. Хотя он ни руки её пока официально не попросил, ни собственному батюшке о планах не рассказал. Почему думает не о предстоящем семейном счастье, и даже не о предстоящей операции (это хоть понятно, давно рутина), а об дурацкой инидивидуации, прости господи, личности. Могли бы и голой индивидуальностью обойтись, не рядя её в понёвы предназначения. «Человек рождён для счастья, как птица для полёта, только счастье не всегда создано для него» написал Владимир Короленко в очерке «Парадокс». От лица безрукого от рождения калеки, пишущего ногой. Это уж потом Максим Горький для театра стянул в свою пиесу, отсекши от максимы сюжетообразующий зловещий сарказм.

Зайдя в операционную, доктор Белозерский сосредоточился. Он увидел Марину Бельцеву, и цитата из Толстого припомнилась в точности. Вот тут-то и выпрыгнула обыкновенная внешность, мучительно припоминаемая им из «Набега». Александр Николаевич, словно освободившись от спазма, моментально выбросил из головы всё лишнее.

Вот для чего он вспоминал: сегодня он позволит Марине Андреевне выполнить основной этап операции. Он уже неплохо натаскал её на разрезы и ушивание, пришло время идти дальше. Студенты и молодые доктора мужского пола ревновали его к «любимице»-полулекарше, говорили о ней через губу, всё ещё полагая, что женщинам в медицине не место, тем более в хирургических специальностях. Молодые, а не понимают процессов современности.

Марине Бельцевой было всё равно, что о ней говорят. Она не понимала и не умела казаться. Она вгрызалась в жизнь, в ремесло и в науку с завидной методичностью, каждое утро и каждый вечер молясь за Александра Николаевича и за Веру Игнатьевну. Именно благодаря им она получила возможность кардинально изменить свою жизнь – и Марина Бельцева эту возможность не упустила! Ей приходилось быть гораздо лучше мужчин, и не сказать, чтобы это было сложно. Так что слово «приходилось» означает скорее не преодоление немыслимой преграды, а пренебрежение к тому, что в обществе принято говорить: «приходится быть лучше мужчин». Женщина по рождению лучше мужчины во многом. Если не во всём. Во всяком случае – в хирургическом ремесле.

– Марина Андреевна, прошу вас на место хирурга! – сказал Белозерский, ставая на место ассистента.

Присутствовавшие студенты, полулекари и молодые врачи привычно скривились.

Марине на это было глубоко наплевать. Ни один из этих замечательных молодых людей не был горничной, которую насилует хозяин. Не был младшей сестрой милосердия – существом низшим в клинической иерархии. Они бы удивились, узнай насколько ей действительно всё равно. Они ничем не могли её ни ранить, ни оскорбить, ни унизить. Александр Николаевич сам, порой, удивлялся, какой крутой путь прошла Марина всего за шесть лет. «Окрепла Русь. Так тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат…» Дьявол! Не всё выбросил из головы! Вот что значит: доверять тому, кого поставил на место хирурга!

Пациентке было пятьдесят три года. Из зажиточных купчих. Года три как, имея диагноз фиброзной опухоли, она категорически отказывалась от удаления оной. Поскольку удаление осуществляется вместе с маткой. Купчиха же, имея семерых детей, и внушительную команду внуков, отчего-то считала полый мышечный орган, предназначенный для вынашивания потомства и более не для чего – чем-то сакральным, полагая, что без оного она перестанет быть женщиной. Доктора в ответ на щедрость купчихи, не менее щедро прописывали ей препараты спорыньи, йода, ртути, минеральные ванны, тепло, холод, гальванизацию (с обещаниями полнейшего исцеления от новейшего метода), электропунктуру; калёное железо, прижигание сильнодействующими химическими веществами, и тому подобные рискованные для здоровья и самой жизни, и сомнительные в смысле пользы, мероприятия. Хотя врачи довольно давно пришли к неизбежным выводам: указанные способы излечения фибромиом матки представляются делом совершенно ненадёжным, куда уж радикальным. О чём Дмитрий Оскарович Отт, Председатель акушерско-гинекологического общества, громогласно заявил с трибуны ещё в феврале 1894 года. И если не все лекари соответствующего профиля слышали его лично, то уж «Журнал акушерства и женских болезней» выписывали все поголовно. Но если пользуемая особа категорически против – все разумные аргументы бессильны. В конце концов не иначе Господь решил, что для купчихи ужасный конец всё же лучше бесконечного ужаса, с обильнейшим кровотечением она была доставлена в клинику каретой Скорой помощи. Некоторое время ушло на то, чтобы привести её состояние из критического к средней тяжести, из средней тяжести к удовлетворительному. Наконец сегодня Марина Андреевна прекрасно справилась с надвлагалищной ампутацией, заслужив аплодисменты наблюдавших за ней студентов, полулекарей и молодых докторов, которые несмотря на весь свой половой шовинизм, отдали должное ловкости и практическому умению полулекарши Бельцевой, не говоря уже о том, что некоторые этапы этой операции требуют недюжинной физической силы, на которую маменьки и сёстры иных господ не способны. А вот для бывшей горничной таковые усилия – тьфу и растереть.

У Марины Андреевны были спокойные движения, ровный голос, бесхитростное выражение лица человека, сосредоточенно и внимательно занятого своим делом. Как часто за другими молодыми врачами, да и за собой прежде Александр Николаевич наблюдал поведение самых различных оттенков: кто-то хочет казаться спокойнее, иной напускает суровости, третий веселится более обыкновенного. По лицу же Марины Андреевны было заметно, что она ничего не хочет показать и совершенно не понимает, зачем казаться. Она никогда не вела пустых бесед ни о «сознательных личностях», ни о «развитых натурах», которые так полюбила молодёжь в последнее время. У полулекарши Бельцевой не было претензий на какой-то особенный стиль, о чём тоже любили погонять из пустого в порожнее отнюдь не девицы и дамы, а именно юноши и господа. Она никогда не жаловалась на судьбу, чем частенько грешили именно баловни оной. А ещё в один прекрасный день Марина Андреевна Бельцева и Алексей Владимирович Астахов, проведя весь вечер за горячей дискуссией в прозекторском зале над патанатомическим препаратом, пошли вместе ужинать, а затем ночевать в его квартирку. И стали жить совместно, в любви и согласии, невенчанными, совершенно не мучаясь этим, и не понимая, кого бы ещё, кроме них это могло беспокоить. Белозерского поначалу забавлял этот союз. Он отлично помнил, как Астахов лишался чувств при малейшем вмешательстве в живого человека, потому и ушёл в патологи, и как Марине стало плохо в первый раз в анатомическом театре, хотя живой крови к моменту её поступления в институт она повидала немало. И вот ведь – сошлись, да ещё легко и споро.

Марина идеально завершила основной этап, и Александр Николаевич, оставив ассистировать молодого врача, покинул операционную.

Доктор Белозерский был горд своей ученицей, но никаких специальных похвал не выдал, это пустое. Марина отлично знает, что хороша. А он знал, что ей можно доверить и протокол, и историю болезни, и беседы как лично с купчихой, так и с многочисленной роднёй. И со студентами управится. Ему же надо было садиться и писать ряд предложений, как, прости господи, члену междуведомственной комиссии по созданию, батюшки святы, органа над органами. То есть, по пересмотру врачебно-санитарного законодательства.

Огромный стол в профессорском кабинете был завален медицинской периодикой. Была здесь и «Библиотека врача» (оригинальные и переводные сочинения, руководства, монографии и лекции, рефераты, обзоры, критические разборы), и ежемесячный журнал «Современная клиника» (оригинальные и переводные лекции и статьи по клинической терапии), еженедельная газета журнала «Практическая медицина» (разумеется, и сам журнал), «Хирургический вестник», «Земский врач», и «Южно-русская медицинская газета», и общедоступный медицинский журнал «Акушерка». Чего там только не было по самым разнообразным специальностям, включая «Вестник офтальмологии». Была даже толстая подшивка популярного журнала для семейного чтения «Будьте здоровы!» – в рамках заседания в междуведомственной комиссии Александру Николаевичу необходимо было ознакомиться с тем, чем окормляется читающая публика. Девиз журнала («необходимого в каждой семье!», что Белозерский яростно оспаривал) был таков: «Здоровье есть только житейская формула правды, добра и красоты». Не то, чтобы доктор Белозерский считал, что автор этих слов, барон Эрнст Мария Иоганн Карл фон Фейхтерслебен, был неправ. Но почему в русском журнале девизом избраны слова австрияка? Почему не привести слова отечественного учёного? У Сергея Петровича Боткина есть тьма популистских высказываний, настолько же мудрых, насколько и приятных обывателю. Например: «Совет больному разумного человека гораздо лучше рецепта худого врача». Александр Николаевич начинал понимать Георгия Ермолаевича Рейна, несколько нетерпимого, на взгляд Белозерского, ко всему иностранному. Подшивку популярного издания Александр Николаевич изучил внимательно, испытав разнообразный спектр ощущений: от откровенного веселья до искренней мрачности. Если этому «как нам жить, чтобы здоровыми быть!» следуют образованные люди, умеющие, как минимум читать, то ни один орган с этим не справится. Изучил Александр Николаевич и подшивку журнала русского общества «Охранения народного здравия» – от сего кладезя впору было к Ивану Ильичу за сивухой бежать. Но особенно безудержного веселья доставило доктору Белозерскому толстое переплетённое собрание иллюстрированного журнала общеполезных сведений в области питания и домоводства «Наша пища». Он от всей души радовался, что Полину Камаргину пища интересует только в виде готовой еды. И надеялся, что если её и увлечёт пучина домоводства, то она не будет руководствоваться советами из подобных журналов. Слава богу, Полина любила только художественную литературу, историю и публицистику, обладала отменным литературным вкусом. И, как он полагал, тайком писала сама, но показывать стеснялась, вероятно полагая несовершенным. Как будто хоть что-то в жизни может быть совершенным. Что, впрочем, не отменяет необходимость в совершенствовании.

Вспомнив о Полине, он с радостью отодвинул от себя бумаги, где уже набросал ряд мероприятий, необходимых для внедрения органами, создаваемыми междуведомственной комиссией. Пока получалось, что прежде всего необходимо было образование, образование и ещё раз образование. В смысле: просвещение. Всем медицинское образование не привьёшь, да и ни к чему это. А вот научить людей мыслить системно… Нет! – Александр Николаевич придвинул свои заметки и, порвав их на мелкие клочки, бросил в корзину. Рейн наверняка его на смех поднимет. Не будет он показывать ему своих упражнений, не иначе назовёт его Георгий Ермолаевич беспросветным идеалистом. Что тогда писать?! Какие предложения вносить? Принудительное лечение рахита? Строгий контроль и штрафы? К каждой семье приставить личного гигиениста? Не выйдет. Как сказала бы Вера: «Выживут те, кто должен». Ага. А из них – те, кто смогут.

Да, он вспоминал Веру. Как можно её забыть? Как запамятовать столь необыкновенное природное явление, свидетелем которого ты был. Как можно изъять из себя шторм, или землетрясение, в особенности если ты был очевидцем, был в событии.

Сперва он чуть не сошёл с ума. Уехала, сказав, что скоро вернётся и пропала. Ни писем, ни телеграмм, ничего! Он хотел ехать за ней! Но куда?! Хоть в частное сыскное агентство обращайся! Но у него средств не было, он начал самостоятельную жизнь, чтобы доказать отцу ли, себе ли, что чего-то стоит. Позже Матрёна сказала, чтобы он о княгине не волновался. Называла Веру Игнатьевну последними словами, а сама сияла, как медный самовар. Значит, ей она всё же весточку дала. Отец строго-настрого запретил искать Веру, сказав, что она в Швейцарии, всё у неё хорошо. Работает в хирургической клинике Бернского университета, в Россию в ближайшее время не планирует возвращаться. Сказано было сухо.