В Африке он был только один раз, сопровождая по делам Сипеени, но пыль и грязь улиц Монровии, война и четыре тысячи трупов, плававших в лагуне рядом с аэропортом, показались ему честнее, чем фарс демократии в Европе. Обоими мирами правила жажда денег и власти, но не методы достижения этих целей отличали Испанию от Либерии: просто в Африке все делалось при свете дня, а в Испании, да и во всей Европе – украдкой. Именно туда и привели их всех обстоятельства: на задворки, в подвал. И там же обрел величие человек, которого сейчас дожидался Гальвес, – величие такого рода, что его больше боялись в Европе, чем в Монровии. В Африке он считался военным вождем, в Испании – обычным человеком, отцом семейства и законопослушным гражданином, но под этой личиной скрывался монстр.

Наконец раздался долгожданный стук в дверь. На пороге стоял он, Сипеени. Гальвес и не помышлял произносить его имя вслух, запретив себе это раз и навсегда, чтобы оно случайно не сорвалось у него с языка в присутствии тех, кому его знать не полагалось. Они дружески обнялись, и Гальвес предложил гостю сесть и выпить виски, но тот отказался. Благодаря отличному костюму, дорогим часам и идеально выбритым щекам Гальвес больше напоминал депутата Конгресса, чем полицейского, каковым на самом деле являлся. Сипеени же, наоборот, выглядел как рядовой обитатель спальных районов Мадрида: джинсы, застиранная ковбойка, неаккуратная, давно не стриженная шевелюра. Невозможно было догадаться, что главный из них – этот замухрышка и что он сказочно богат.

– Фабрика в Алаве с поставками не подвела, – поспешил отчитаться Гальвес, прежде чем Сипеени успел что-то спросить. – Товар прибыл в Мадрид, мы держим его на складе в Вальекасе, но перемещать дальше пока небезопасно.

– Война в Либерии не может ждать; эти боеприпасы и оружие нужны им срочно… Генералы уже в отчаянии, а когда они в отчаянии, то готовы платить больше, и я не могу откладывать поставку.

Сделав последний большой глоток, Гальвес осушил стакан. Ему стало жарко, капли пота проступили на лбу. Сипеени на некоторое время впал в задумчивость, не произносил ни слова и почти не шевелился.

– Я надеюсь на твою интуицию, Гальвес. Обеспечь отправку оружия.

– Но как это сделать, не подвергая риску весь бизнес? Судья продолжает копать…

– Мы им займемся. Может, это даже к лучшему. Дай мне подумать, и я тебе сообщу. Мы же одна семья, Клан, не забывай об этом.

Гальвес плотнее запахнул пальто: погода была не холодная, но он дрожал. Практически через час, как раз перед его уходом в «Общество изящных искусств», Сипеени уже сообщил ему свое решение. Гальвес пытался его отговорить, но безуспешно.

– В Либерии идет невообразимая война. Им так же требуется убивать друг друга, как нам с тобой – каждый день обедать. Такая вот, почти физиологическая, потребность. И хотя это кажется враньем, но деньги у них есть: благодаря деревням, которые они грабят, благодаря алмазам Сьерра-Леоне… а вот оружия не хватает. И мы его поставляем. И занимаемся этим уже несколько лет, без всяких проблем. Выигрывают все: вы, я и либерийцы, которые получают возможность и дальше убивать друг друга. Остановить все это нереально. Знаешь, о чем я жалею? Что ты не можешь передать от моего имени судье Бельтрану, что он имеет дело с Кланом и что разрушить Клан ему не по зубам.

– Неужели это необходимо?

– Это необходимо, чтобы я мог продолжать свободно работать. Эухенио Сарате должен умереть.

У Гальвеса перехватило дыхание. Теперь он знал, что нужно делать, но лучше от этого не стало. На улице Маркес-де-Кубас он ускорил шаг. Раньше приятели встречались в бильярдной под кинотеатром «Кальяо», но с тех пор, как она закрылась, перебрались в бильярдную «Общества изящных искусств». Все скучали по огромным залам на Гран-Виа, где игроки самых разных уровней занимали целых тридцать два стола, зато в «Обществе изящных искусств» они обрели интимность обстановки. Весь бильярдный зал принадлежал только им одним.

Когда он вошел, Асенсио потешался над манерой Сантоса держать бильярдный кий.

– Смотри, это ж проще простого!.. С большим апломбом, ни на кого не глядя, напрягаешь жопу и… о-па!

– Следи за языком, здесь дети… – одернул его Эухенио Сарате. – Ты, Строптивец, не слушай этих сеньоров и держи кий как следует. Оставь фанту на потом.

В тот день он пришел в бильярдную со своим сыном Анхелем, которого называл Строптивцем. Анхель пил фанту за крайним столом и не очень интересовался игрой. Этот парнишка с озорными глазами любил держаться в тени отца, словно тот был самым большим и красивым деревом в лесу.

Гальвес взял у официанта заказанный еще при входе виски и ушел в дальний угол, подальше от Эухенио Сарате и его сына. Сантос уселся перед маленьким Анхелем и стал смешить его неуклюжими фокусами. Зажав зажигалку в одном кулаке, он извлекал ее из другого.

К Гальвесу подошел Рентеро и предложил ему кий, но тот отказался. Он понимал, что не сможет сделать ни одного карамболя и тем выдаст себя с головой. Ни прогулка по улице, ни второй стакан виски не помогли унять бешеный стук в груди, начавшийся сразу же после того телефонного звонка.

– Ты поговорил с Сипеени?

Гальвес кивнул. Ни сам Рентеро, ни Сантос, ни другие члены группы никогда не разговаривали с шефом. Они даже не знали, как он выглядит. Гальвес был единственным из всех, кто с ним встречался, знал, когда Сипеени прибывает из Африки и когда уезжает обратно, сам заключал сделки, проводил платежи и отдавал приказы остальным, но гордиться этим ему не приходилось.

– Он хочет, чтобы мы отправили оружие сейчас же.

Как частенько бывало в последнее время, Мануэль недовольно скривился. Он считал, что они слишком далеко зашли и что пора остановиться. Но Гальвес, а в глубине души и сам Рентеро понимали: это невозможно, и роковую ошибку они совершили тогда, когда согласились на первую пустяковую взятку, поскольку, однажды поддавшись соблазну, отрезали себе все пути назад. Мораль похожа на карточный домик: тронь его, и он рухнет целиком.

– Вчера я видел передачу о войне в Либерии… Какое варварство! Мне стыдно думать, что мы отправляем им оружие, чтобы мальчишки убивали целые семьи, – прошептал он, страдая от отвращения к самому себе.

– Мы все это уже обсуждали, – отмахнулся от его возражений Гальвес. – Я иду домой, в девять вечера встречаемся на складе в Вальекасе.

– Мы идем туда все?

– Да.

– Сарате тоже?

– Тоже.

Направляясь к выходу, он не осмелился поднять глаза на Эухенио Сарате и его сына, постарался проигнорировать взгляды Асенсио и Сантоса, и даже Рентеро не объяснил своего решения позвать Сарате на склад, где хранилось оружие из Алавы. Рентеро сам одно время опасался, что судья заслал к ним Эухенио в качестве «крота», а теперь наивно думал, будто Гальвес мог об этом забыть.

Когда машина Гальвеса добралась до промышленной зоны Ормигерас в Вальекасе, было уже девять тридцать. Эухенио Сарате терпел праздную болтовню Асенсио, которому пришло в голову рассказывать им с Сантосом о том, откуда произошло название полигона – что-то связанное со старинными печами и их особой формой, а приехавший на «Форде Орионе» Рентеро так и остался в нем сидеть. Улица пустовала. Хотя на ней располагалось не так уж много предприятий, в дневное время она, возможно, была даже оживленной, но ночью совершенно вымирала. Сарате обратил внимание на ветхий ангар, на котором мигающая флуоресцентная лампа освещала выцветшую вывеску: «Запчасти “Мирамар”».

Судья Бельтран дорого бы дал за адрес этого склада, ведь в первую очередь ради него он и внедрил Сарате в эту группу. Но судье следовало бы знать, что дружба превыше всех законов, и расследовать действия тех, с кем ты дружил еще в академии, было нелегко. Сарате подумал о сыне. Он оставил Анхеля в постели с небольшой температурой, поднявшейся вскоре после их возвращения из бильярдной. Болея, мальчик любил, чтобы отец полежал с ним рядом – так ему было спокойней. Эухенио Сарате и сам дорожил такими минутами, но работа оставляла ему очень мало времени для семьи.

Асенсио продолжал разглагольствовать про коническую форму печей, не обращая внимания на то, что ни Сарате, ни Сантосу его рассказ не был интересен. Он не замолкал до тех пор, пока Гальвес не вышел из машины, дав знак Рентеро выйти из своей. Оба подошли к коллегам. Приближаясь, Гальвес старался на них не смотреть. Сарате не понравилось смущенное и испуганное выражение на его лице.

– Эухенио, у них тут в конце склада есть подсобка. Нам нужно взять там со стола пакет.

– Что это значит, Гальвес? – встревоженно спросил Рентеро.

– Мы дружим много лет и не хотим, чтобы у нас были от него тайны, – ответил Гальвес звенящим от напряжения голосом. – Думаю, нет смысла объяснять, что работа в полиции сложна, поэтому иной раз, чтобы достигнуть цели, приходится кое-что и проглотить.

– Ты говоришь о деньгах? – спросил Сарате.

– Гальвес говорит о будущем, – вмешался Асенсио. – Или ты хочешь весь остаток жизни проторчать в комиссариате Вальекаса?

От Сарате не ускользнуло, что Рентеро и Сантос смотрели на него так, будто не хотели, чтобы он входил в ангар; они по-прежнему считали его другом, своим человеком, но не собирались обсуждать приказы Гальвеса.

– Хорошо, я пойду с тобой.

Тишина овладела всей группой после того, как Гальвес перестал скрывать свои намерения. Зачем он привез Сарате на склад? Что он задумал?

Они шли к ангару, их шаги отзывались гулким эхом. Металлическая дверь была приоткрыта, и, прежде чем переступить порог, Гальвес обернулся – Асенсио, Сантос и Рентеро смотрели на него с тревогой в глазах. Они уже поняли, что сейчас произойдет, но изменить ничего не могли.

Склад «Запчасти “Мирамар”» представлял собой просторное помещение, у стены которого стояло шесть больших деревянных ящиков без маркировки. Ангар был таким чистым, что скорее напоминал лабораторию, чем склад. В глубине виднелся небольшой застекленный кабинет. Он был освещен. Сарате шел вслед за Гальвесом. В центре кабинета стоял стол, на нем – коробка, бутылка виски и три стакана. За столом сидел смуглый молодой человек приблизительно того же возраста, что и Сарате. По его одежде – брюки карго и черная футболка – невозможно было определить, бродяга это или авантюрист, но Сарате, заметив его остекленевшие глаза, когда тот ему улыбнулся, сразу понял, что парень уже выпил не один стакан виски.

Звук выстрела прогремел на всю промышленную зону, и Сантос выронил из рук сигарету, которую только что зажег.

– Что за чушь?..

– Спокойно, Сантос. Гальвес выстрелил, чтобы его припугнуть. Сарате к нам заслали.

Всем было ясно, что выстрел означал совсем другое. Гальвес вышел из ангара и направился к своим.

– Это приказ Сипеени. – Никаких других оправданий он не привел. – Сарате был агентом под прикрытием. Нам нужно как-то оправдать смерть своего сотрудника. Можно сослаться на облаву, но в таком случае вам нужно будет оставить здесь немного наркотиков. Или мы можем сказать, что преследовали банду грабителей. Мне все равно. Оружие нужно отправить в аэропорт уже завтра утром. Что вы так заволновались? Забыли, что мы – Клан? Никакого расследования не будет. Я вам обещаю.

Рентеро заметил, что у него дрожат колени. В животе все сжалось от тоски. На складе «Мирамар» они оставляли тайну, которую никогда не смогут открыть, которую не смогут даже обсудить между собой. Из коррупционеров они превратились в убийц.

Глава 16

Дома она распечатала и три раза перечитала результаты аутопсии, но так и не смогла сделать каких-то определенных выводов.

– Мириам!

Изумленно улыбаясь, Адольфо щелкнул пальцами чуть ли не у нее под носом, словно пробуждающий пациента гипнотизер. Его всегда восхищала способность жены отключаться от внешнего мира.

– Честно, я не понимаю, как тебе удается думать о своем, когда они скандалят. Ты ничего не хочешь им сказать?