Он вспомнил женщину с игрушкой. Парня с фразой “мы помним лучше, чем ты”. Мальчика с взрослым взглядом. Нию – стоящую пока на границе между музыкой и голосом города.

Если он уйдёт, они останутся одни – между сетью и теми, кто захочет эту сеть использовать.

Он открыл глаза.

– Чёрт, – тихо сказал он в пустую комнату. – Я ненавижу быть нужным.

Ответа, естественно, не последовало. Дом молчал. Но где-то далеко, под кожей города, вероятно, что-то продолжало пульсировать.

Он допил воду. Поставил стакан. Прошёл в комнату. Лёг, не включая свет. С plafond светило приглушённое электричество, ровное, старое, не “живое”. Он любил этот свет. Он был безопасным. Предсказуемым.

Он закрыл глаза.

И долго не мог уснуть.

Не потому, что боится кошмаров.

Потому что впервые за долгое время почувствовал: его жизнь снова стала частью большой истории.

И это – страшнее любого сна.

Он проснулся не от звука. От ощущения. Словно внутри него кто-то осторожно постучал издалека – не тревожно, не требовательно, а просто, чтобы убедиться, что он ещё здесь. Сердце отозвалось резким толчком. Тело вспомнило – вчерашний фонарь, мягкое касание, карта города, узлы, линии, слово «Ния». Мир, который вроде бы ещё не начал новую фазу, уже как будто стоял на её пороге.

Комната была серой. Утренний свет, лишённый тепла, лежал на стенах плоскими прямоугольниками. Он какое-то время просто лежал, слушая тишину. Слушая себя. Проверяя: всё ли на месте. Он ещё человек? Или уже – что-то, что нельзя назвать одним словом? Шрам на груди был тих. Узор не светился. Кожа просто кожа. Никаких вторжений. И это – облегчение. И разочарование тоже.

Он медленно сел, провёл ладонями по лицу. День чувствовался тяжёлым ещё до того, как начался.

Телефон молчал. Это было почти странно. Он ожидал, что Лея напишет ещё ночью. Или утром. Или хотя бы пришлёт какой-нибудь лаконичный отчёт: «данные обработаны, есть результаты». Но экран оставался пустым. И это означало лишь одно – она тоже ещё не готова назвать вещи словами.

Он не торопился. Позволил себе ту роскошь, которую редко допускал: несколько минут инвалидирующего бездействия, когда жизнь как будто зависла между сном и реальностью. Потом всё равно поднялся. Душ. Вода, стекающая по коже, казалась слишком физиологичной, слишком земной – и, может быть, именно этим спасительной. Вода не спрашивает, не требует, не “слушает”. Она просто течёт.

Он оделся. Завтрак – механический, как ритуал, не ради вкуса, а ради того, чтобы тело имело аргумент против будущих стрессов. И всё время где-то на фоне – ощущение, будто город, невидимый и огромный, смотрит на него через тысячу глаз. Не навязчиво. Наблюдая.

В середине этого тихого утра телефон всё-таки вибрировал.

Сообщение от Леи.

Коротко:

«Я на месте. У нас много работы. Если сможешь – зайди сегодня. Без давления. Но лучше – сегодня.»

Он долго смотрел на эти слова. Без давления. Но лучше сегодня. Лея прекрасно понимала его. И всё равно призывала. Потому что время – тоже фактор. Потому что сеть не ждёт, пока люди решат свои внутренние конфликты.

Он ответил не сразу. Подождал ещё пару минут, как будто проверяя, кто в нём сейчас говорит – он сам или та часть, которая всегда готова шагнуть в огонь, если там нужен он. Потом набрал:

«Буду.»

И только после этого понял, что уже принял решение, ещё пока читал её сообщение.

Дорога в центр заняла меньше, чем он ожидал. Город словно сам немного подталкивал – без мистики, просто совпадения ритма: зелёный свет, свободный переход, редкие люди, пустой лифт. Всё складывалось так, как складывается обычно перед чем-то важным. Мир не сопротивлялся.

Лея встретила его не улыбкой – жестом. Тихим, деловым, немного слишком собранным. Когда человек держит эмоции под контролем, потому что иначе они разорвут ему голос.

– Идём, – сказала она, даже не тратя слов на приветствия. – Ты нужен мне не как эксперимент. Как свидетель.

Свидетель.

Он уже привык к этому странному статусу. Быть тем, кто присутствует там, где мир меняет направление. Не тот, кто «делает». Тот, кто «видит» – и, возможно, не даёт этому процессу стать бесконтрольным.

Они прошли через коридоры, лифт поднял их выше, чем обычно. Эта часть центра была закрыта для большинства персонала. Новая зона. Недавно оборудованная. И по запаху, и по аккуратной стерильности, и по тому, как двери открывались слишком плавно.

Комната, куда они вошли, была тише всех предыдущих. Не лаборатория. Не палата. Что-то среднее. Пространство, где наука ещё не успела стать жестокой, а гуманизм – не превратился в иллюзию.

И там, на кресле у стены, сидела Ния.

Он замер.

Она не изменилась настолько, чтобы он не узнал её. И изменилась слишком сильно, чтобы это не ранило. Та же хрупкость в плечах, тот же взгляд – чуть в сторону, словно она всегда слушает что-то, чего другие не слышат. Но теперь в этом взгляде было больше напряжения. Как будто звуки, которые она ловит, стали громче, ближе, интимнее.

Её нервные волокна светились – не ярко, но достаточно, чтобы это было видно даже при обычном освещении. Под кожей – тонкие, прозрачные нити, несущие свет, как оптоволокно. Они вспыхивали микровсплесками, синхронизируясь с её дыханием, с её сердцем – и, возможно, с чем-то ещё.

Она подняла глаза.

И впервые за долгое время он увидел у кого-то взгляд, который смотрит не только на него. Взгляд, который одновременно видит человека и – то, что стоит за ним.

– Рэй, – сказала она тихо.

Не удивлённо. Не растерянно. Так, как называют то, что давно уже существует в пространстве памяти, а теперь просто совпало с физическим присутствием.

Лея посмотрела на него быстро – как хирург смотрит на пациента в момент критического разреза: всё может пойти куда угодно.

– Ты… помнишь меня? – спросил он, хотя понимал абсурдность вопроса. Они встречались. Она знала его. Но тон, с которым она произнесла его имя, говорил о другом.

Ния медленно кивнула.

– Я помню тебя, – сказала она. – И ещё… – она чуть отвела взгляд в сторону, – и ещё кто-то помнит тебя через меня.

Эти слова прозвучали не как метафора. Как факт.

Лея осторожно вмешалась.

– Ния последние дни… усилилась, – сказала она, сдержанно, профессионально, но голос всё равно выдавал тревогу. – Приступы стали не приступами. Это уже… структурированные эпизоды. Она иногда говорит как “я”. Иногда – как “мы”. Иногда – как “он”. Иногда – как город.

Рэй медленно подошёл ближе. Не слишком. На безопасное расстояние. Не для неё – для себя.

– Тебе больно? – спросил он мягко.

Она покачала головой.

– Не так, как раньше, – сказала. – Боль… была, когда это было шумом. Когда всё было просто криком. Сейчас… – она задумалась, – сейчас это больше похоже на разговор. Громкий. Многоголосый. Иногда – слишком многоголосый. Но… я уже различаю голоса.

– Чьи? – тихо спросил он.

Она улыбнулась странной, очень человеческой улыбкой – с грустью и теплом одновременно.

– Улиц. Подъездов. Станций. Людей, которых больше нет. И людей, которые ещё есть, но их память уже не только их. И… – она посмотрела прямо на него, – кое-кого, кто… ищет.

Он не спросил, кого. Потому что уже знал.

Лея, видимо, тоже понимала, к чему всё идёт, но старалась удержать рамки разговора.

– Ния, – сказала она, – ты говорила, что теперь иногда… не ты говоришь. Что иногда… тебя используют как рот. Ты чувствуешь, когда это происходит?

– Да, – кивнула она. – Это… как если бы кто-то лёгкой рукой берёт твоё горло изнутри. Не душит. Не заставляет. Просто… направляет слова. И эти слова не всегда мои. Но я понимаю их. Они не чужие полностью. Они… такие, как если бы город пытался учиться говорить человеческим языком. Он берёт наши слова. Наши картинки. Наши воспоминания. И складывает из них предложения. Иногда кривые. Иногда страшные. Иногда – удивительно точные.

Рэй почувствовал, как под кожей медленно, очень медленно просыпается узор. Не вспышкой. Не сигналом. Присутствием. Ния смотрела на него всё это время – пристально, внимательно, как будто она не просто говорила с ним, а сверяла его с чем-то внутри себя.

– Ты слышишь сейчас? – спросил он.

Она кивнула.

– Да, – сказала. – Сейчас тихо. Но не пусто. Есть внимание. И… – она замолчала на секунду, словно переводя с языка на язык, – есть что-то вроде ожидания.

– Чего? – спросила Лея.

– Ответа, – сказала Ния просто.

Ответа.

Рэй почти усмехнулся. Мир стал слишком прямым в своих метафорах. Или он стал слишком внимательным к их прямоте.

– Он… – он всё-таки позволил себе это местоимение, хотя понимал: это не совсем «он» – «знает», кто я?

– Да, – без колебаний ответила она. – Ты для него – контур, который не исчез. Мост, который был разрушен наполовину, но не полностью. Ты – тот, через кого однажды прошло много. И через кого… может пройти снова. Если ты позволишь.

Она сказала это без нажима. Без пафоса. Без драматических пауз. Просто.

Лея тихо выдохнула.

– Вот зачем я тебя позвала, – сказала она, не глядя на Рэя, глядя на Нию, словно боялась спугнуть хрупкое равновесие. – Это уже не просто пациенты. Не просто носители. Это – канал.

Слово прозвучало жёстко. Опасно. Но правильно.

Ния слегка улыбнулась.

– Мне не нравится слово “канал”, – сказала она. – Оно делает меня трубой. А я… не труба. Я – человек. И… – она замялась, – мост. Иногда – мост.

Рэй кивнул. Он понимал её слишком хорошо.

Он подошёл на шаг ближе. Ния не отпрянула. Она даже наоборот – чуть подалась вперёд, словно к источнику тепла.

– Если… – он подбирал слова осторожно, будто каждое может стать переключателем, – если это внимание… смотрит сейчас через тебя… оно может услышать меня?

Она на секунду закрыла глаза.

– Да, – сказала. – Если ты скажешь – оно услышит. Не как мы. Не буквами. Но услышит.

Он поймал взгляд Леи. В нём был страх. И просьба. И вера в него – как в человека, который умеет говорить без предательства самого себя.

Он сделал вдох.

Почувствовал, как по коже поднимается тихое, тяжёлое тепло. Не опасное. Но очень реальное.

И сказал – не громко, не торжественно. Просто честно:

– Я – здесь. Но я – человек. Не ваша часть. Не ваш инструмент. Не ваш узел. Если хотите разговаривать – говорите так, чтобы никто не был сломан. Так, чтобы память не становилась насилием. Так, чтобы “совместно” не уничтожало “я”. Иначе… – он на секунду закрыл глаза, – иначе я буду вашим врагом. Не потому что хочу. Потому что обязан.

Ния слушала. Но слушала не только она.

Её светящиеся волокна вспыхнули – чуть ярче. В висках у Рэя на секунду зазвенело – не болью, эхом. В комнате стало плотнее, как перед грозой. Воздух словно стал густым.

Лея едва заметно напряглась, пальцы её дрогнули – но она не вмешалась.

Ния открыла глаза.

И в этот момент в её взгляде было что-то не детское, не человеческое – слишком большое, слишком древнее, слишком новое одновременно.

Она улыбнулась. И сказала тихо, почти шёпотом:

– Понято.

Одно слово.

Банальное.

Но оно прозвучало так, как будто его произнесло не одно горло.

Рэй почувствовал, как узор в груди дрогнул – в такт этому слову. Не согласием. Не покорностью. Признанием: его услышали.

И самое страшное и странное в этом было то, что он поверил.

Ния медленно выдохнула и откинулась на спинку кресла. Свет под её кожей стал мягче. Глаза – снова её. Комната – снова просто комната.

Лея осторожно подошла ближе, склонилась к Ние.

– Ты как?

– Устала, – честно сказала та. – Но… не опустошена. Раньше после таких моментов хотелось просто исчезнуть. Сейчас… – она задумалась, – сейчас я чувствую, что часть разговора… закончилась правильно.