Мой старший сын сильно отличался от остальных детей. В реальности он выглядел крепким и плотненьким, таким, каким его помнила Олеся. Эдакий маленький мужичок. Ему явно никогда не приходилось голодать, в отличие от Анушки, Машеньки и Сонюшки. И он явно копировал поведение отца.

Действовала я скорее на инстинктах, чем руководствуясь разумом. В голове по прежнему было пусто, словно наглость Егорки разогнала все связные мысли.

– А справишься? – вкрадчиво произнесла я. Как бы там ни было, я взрослая, а значит, сильнее двенадцатилетнего пацана. – Я ведь терпеть не стану. Ударишь меня или кого нибудь из сестёр или братьев, получишь втрое больше.

Егорка вытаращился на меня. Кажется, мне удалось удивить его так же, как ему меня. Или даже больше. Потому что раньше Олеся не просто молчала в ответ на подобные выпады сына, но и тихо радовалась: мол, настоящий мужик растёт. Даже когда этот наглый малец бил её, она не пыталась его останавливать или что то делать.

Но в этот раз Егорка не поверил мне. Размахнулся, чтобы ударить. Я перехватила его руку и вывернула за спину, заставив согнуться и захныкать от боли.

– Я тебя предупреждала, сын, – спокойно произнесла я. – Никогда не смей замахиваться на меня. Я твоя мать, и ты должен уважать меня и слушаться. Ты всё понял?!

– Ты всего лишь баба, – проплакал он, пытаясь напомнить мне, где моё место.

– А ты всего лишь ребёнок, – слегка усилила я нажим, заставляя мальчишку взвыть от боли в вывернутой руке. Впрочем, я была осторожна: не собиралась его калечить. Хотела лишь преподать урок: если полагаться на силу, всегда есть риск нарваться на того, кто сильнее. – Я не позволю тебе колотить себя и сестёр. И грубить тоже не позволю. Ты всё понял?

В этот раз Егорка спорить не стал. Разрыдался и отчаянно закачал головой:

– Да… Да! Понял!

Я выпустила его руку. Прежде чем он успел сбежать из избы, ласково пригладила ладонью вихры на его макушке. Само так вышло, будто без моего участия.

Анушка и остальные дети вжались в косяки по обе стороны входной двери, чтобы пропустить его…

– Он сейчас дядьке жаловаться побежит, – вздохнула Анушка и опустила голову.

Сонюшка с Машенькой синхронно кивнули. А маленький Ванюшка выбрался из за спин сестёр и доковылял до меня. Взял за руку и пролепетал:

– Я защищу маму… Я тоже мужик…

Если при упоминании о Прошке у меня заныла ушибленная щека, то решимость младшего сына встать на мою защиту заставила улыбнуться. Угроза появления Прошки перестала казаться страшной.

Я присела на корточки и обняла малыша.

– Спасибо, сынок, – прошептала я ему на ушко. – С тобой я ничего не боюсь… А сейчас выполни мою просьбу: сбегай в трактир и позови Мишаню. Хорошо?

Сынишка кивнул и помчался к двери. Не зря в памяти Олеси он самый смышлёный.

Что ж, если Прошка решит заявить свои права силой, мне придётся ответить.

Я обвела взглядом детей. Теперь надо сделать так, чтобы они не испугались.

– Девочки, – обратилась к старшим, – запомните: что бы я ни говорила и ни делала, не бойтесь. Всё, что я буду говорить про вашего папу, неправда. А всё, что буду делать, не так страшно, как выглядит. Поняли?

Они вразнобой кивнули и уставились на меня с потусторонним ужасом. Не глупые дети – прекрасно понимали, что ждёт меня, если сюда явится Прошка, чтобы показать, кто в доме хозяин.

Анушка была права: обиженный Егорка помчался к дядьке.

Не прошло и пары минут, как Прошка ввалился в избу, спросонок тряся кудлатой головой. В его волосах застряла солома, лицо выглядело помятым и очень недовольным, а глаза смотрели на нас так, будто мы все ему что то задолжали.

Он по хозяйски оглядел горницу, чуть задержав взгляд на испуганно вжавшихся в стену детях, а потом уставился на меня.

Внешне Прошка не был уродом. Напротив, если бы я увидела фото этого момента, то сочла бы снимок постановочным, а самого Прошку образчиком настоящей мужской красоты: широкие плечи, узкие бёдра, мощные руки и ноги, роскошные кудри цвета спелой пшеницы, короткая бородка, синие, словно бесконечное небо, глаза под длинными пушистыми ресницами и идеальными бровями. Всё портило только отражение его души в «зеркале»: Прошка был совершенно и откровенно туп.

– Ты че… – начал он и замолчал, не в силах передать то, что думает. Поднял кулак и, потрясая им, кивнул на Егорку, который, радостно скалясь, прятался за его спиной: – Ты эта… Мужик главный. Я главный.

Я не стала отвечать. Просто смотрела на него, презрительно вздёрнув бровь. И «это» хотело быть моим мужем?!

Словно прочитав мои мысли, Прошка рявкнул, переходя в другой режим:

– Жениться будем! Сегодня! Я сказал! – И со всей дури шандарахнул по дверному косяку. Дерево жалобно застонало. И я ему посочувствовала. Вот уж правда говорят: сила есть – ума не надо. Это про Прошку…

– Нет, – улыбнулась я и перешла на его «птичий язык», решив, что ничего более сложного он не поймёт. – Жениться не будем.

– Не будем?! – нахмурился он. – Как это? А трактир?

– А трактир после смерти мужа принадлежит мне и моим детям…

– Я тебя щас… – он сделал шаг, поднимая кулаки. Не собирался бить, хотел напугать. Пока напугать.

– Ещё шаг, – понизила я голос, зная, что это заставит его замереть и прислушаться, – и тебя ждёт такая же судьба, как твоего брата. Сдохнешь раньше времени.

– Чего?! – захлопал он глазами, становясь похожим на Егорку. Растерянный, словно услышал, как табуретка заговорила.

– Того, – повысила я голос. – Либо от убийцы нож в печень получишь! Либо от меня крысиного яда в питье! Я тебя терпеть не стану. Уяснил?!

– Да ты!.. – заревел он, словно раненный зверь, и кинулся на меня. Не видел, что как раз в это время за его спиной на крыльцо поднялся Мишаня, которого за руку привёл мой Ванюшка.

– Мишаня, помоги маме! – закричал младшенький звонко и пронзительно, быстро сообразив, что помощь вышибалы будет очень кстати.

Но я и сама не лыком шита. Кочергу приготовила заранее. И как только Прошка оказался достаточно близко, схватила её и принялась изо всех сил лупить деверя, не особенно разбирая, куда попадаю.

Не знаю, получилось бы у меня остановить его в одиночку, но вовремя вмешался Мишаня. В один миг он оказался позади Прошки, сграбастал его своими ручищами и прижал к груди, как ребёнка. Мой несостоявшийся муж пытался вырваться, но только усугубил сходство с младенцем, который орёт и беспорядочно сучит ручками и ножками.

Всё произошло так быстро, что я не сразу сообразила: опасность миновала. Ещё пару раз махнула кочергой в воздухе… А когда поняла, что мне больше ничего не угрожает, отбросила кочергу, сдула с мокрого лба прядь волос и заявила, глядя в налитые кровью глаза Прошки, который продолжал висеть в воздухе в объятиях Мишани:

– Вот так то… Я же сказала: теперь я здесь главная. Замуж за тебя не пойду, и трактир ты, Прошка, не получишь. Трактир мой.

Я глубоко вздохнула, расслабляясь, и приказала вышибале:

– Мишаня, вынеси Прошку за забор. И если он ещё раз переступит порог нашего трактира, можешь побить его как следует и вышвырнуть прочь. Ты понял?

– Понял, – прогудел Мишаня низким, утробным голосом. Ему бы в опере петь. – Побить, вышвырнуть прочь и не пущать.

– Именно, – кивнула я. – Не пущать.

Вышибала вынес Прошку из избы. Егорка исчез ещё раньше. Ванюшка кинулся ко мне и обнял за колени:

– Мама!

Я погладила мягкие вихры цвета спелой пшеницы.

– Ты молодец, сынок, – прошептала я. – И вы молодцы, – обернулась к девочкам, прижавшимся к стене и смотревшим на меня с ужасом. Анушка держала в руках Сашеньку, а маленькая Дашутка прижималась к Машеньке и Сонюшке. – Ничего не бойтесь. Дядька здесь больше не появится.

Я улыбнулась детям, обняла каждого, чтобы растормошить и заставить отмереть. Когда девочки расслабились, отправилась искать Егорку.

Как бы там ни было, он тоже мой сын. Пусть и воспитан отцом по образу и подобию своему. Но у меня ещё есть время всё исправить и сделать из мальчишки хорошего человека.

А Прошка в трактире больше так и не появился. Он ещё погудел несколько дней в городе, заливая обиду, и убрался прочь в неизвестном направлении.

В общем то, потом мне его даже жаль стало. Пришёл, понимаешь, мужик бабе «ума добавить». А она мало того, что речи стала вести непонятные, так ещё и кочергой отходила. И ладно бы она была одна – так вышибала скрутил «почти главу семейства», нахлобучил ему и вынес прочь, словно дитя малое. Ну как тут не обидеться?!

Егорка прятался в конюшне. Он забрался в самый дальний денник, который почти всегда пустовал, рухнул на кучу старой полуистлевшей соломы и рыдал в голос. Бедный мальчишка…

Из всех детей покойный Трохим выделял только Егорку. Позволял ему больше всех, называл наследником, по своему гордился крепким и нагловатым сыном. Не удивительно, что мальчишка тянулся к нему и старался быть таким, каким хотел видеть его отец.

Но в памяти Олеси я нашла и другое… Егорка кричал на сестёр, колотил их, был груб с ними и с матерью. Однако зимой, в самую студеную пору, когда в трактире не было гостей по несколько дней и им приходилось голодать, именно Егорка таскал из чулана еду сёстрам. Отец давал ему ключи и позволял заходить туда одному, тогда как Олесю всегда сопровождал сам, и потому она не могла взять больше, чем нужно.

– Егорушка, – я присела рядом и коснулась его плеча. Он сердито дёрнул телом, стряхивая мою руку, и продолжил плакать. – Нельзя быть грубым с другими и не получить грубость в ответ…

Он ничего не ответил, но мою ладонь, которой я погладила его по волосам, сбрасывать не стал.

– А на силу всегда может найтись другая сила, понимаешь? Я сильнее тебя, а Мишаня сильнее дяди Прошки…

– Я вырасту и стану таким же сильным, как папа! – прорыдал Егорка. – И вы у меня тогда попляшете…

Я вздохнула. Он говорил не своими словами, копировал Трохима. Тот любил трясти кулаком перед носом у Олеси и кричать, что вот он где нас всех держит, и мы попляшем, если попытаемся хоть на капельку ослушаться его приказа.

– Или какой нибудь проходимец воткнёт в тебя нож, и ты умрёшь, так же как папа… Нельзя полагаться только на силу. Посмотри на Мишаню: он сильный, сильнее дяди Прошки, сильнее твоего папы, но он всего лишь вышибала. А у твоего отца был трактир… Знаешь почему?

– Почему? – всхлипнул Егорка.

– Потому что твой папка, хотя и махал кулаками налево и направо, понимал: сила – не главное. Гораздо лучше договариваться. – И прежде чем сын возразил, добавила с весёлой усмешкой: – Вот представь: если бы папка не заплатил за мясо, а поколотил мясника, разве мясник в следующий раз привёз бы нам мясо? Или молочник – молоко?

– Не привёз бы, – он немного успокоился и уже не рыдал, хотя по прежнему лежал ничком на старой соломе.

Я осторожно потянула его к себе. Он поддался и поднялся, чтобы угодить в мои объятия.

– Ну вот видишь. Значит, сила – не самое главное. Гораздо лучше договариваться. Давай договоримся: я побуду главной, а когда ты вырастешь, трактир достанется тебе, как хотел папа. Хорошо?