– Уважаемый, – обратилась я к хмурому крестьянину, сидевшему рядом со своей клячей, пробежав взглядом по немногочисленным торговцам в этой части рынка, – а подскажите, пожалуйста, где мы можем купить кур?

«Уважаемый» поднял на нас мутный от выпитого пива взгляд и, икнув, махнул рукой куда то в сторону:

– Тама… Только вы опоздали уж. Курей сегодня всех разобрали.

– У Тимохи с десяток осталось, – вмешался в беседу его сосед, продававший худую овцу с грязной шерстью, в которой застряли репьи. Овца тревожно блеяла и смотрела вокруг испуганными глазами. – Только он уж уезжать собрался. Вон, грузится.

И правда: хмурый, кряжистый мужик в опрятной белой рубахе, домотаных штанах и в самых настоящих лаптях грузил в телегу большие бочки, которые никак не хотели лежать и постоянно скатывались с переполненного возка. Тимоха раздражённо тряс густой, кудрявой бородой и ругался.

– Мам, – прошептал Егорка, хватая меня за руку, – к нему нельзя ходить… Он с батькой в прошлом годе побился на спор и заломал батьку, как мальца. Батька все деньги ему отдал. А мне такого леща отвесил! У меня три дня в ушах звенело.

Анушка насмешливо фыркнула, но тоже, на всякий случай, взяла меня за руку.

– Пойдём обратно, мам. Нам же мясо надо купить. И ты сказала, что сегодня я главная по покупкам, – напомнила она мои же слова.

Но вернуться в мясной ряд было выше моих сил. И я поступила совсем не так, как должен поступать ответственный родитель: просто вручила Анушке несколько монет и отправила детей за мясом, поручив Егорке охрану сестры от недоброжелателей.

А сама решительно направилась к Тимохе. Потому что идея завести кур теперь казалась мне гениальной. Кормить их будем объедками, а они будут нести нам яйца. А если вдруг, как этой ночью, на пороге неожиданно появятся денежные путники, всегда можно будет отправить куру в картаровские щи, и не оказаться в ситуации, когда нечего предложить гостям. Не зря же в той, другой жизни была в народе поговорка про петуха и щи.

– Доброго дня! – сияя широкой улыбкой, подкатила я к Тимохе, в очередной раз закинувшему бочку на самый верх. – Помочь?

Тимоха пытался приладить бочку на крышу большой клети с десятком упитанных белых кур с ярко розовыми гребешками. Но она никак не хотела лежать на месте и всё время скатывалась.

– Обойдусь, – буркнул Тимоха, кряхтя от напряжения и пытаясь одновременно удержать бочку и перекинуть через неё верёвку, чтобы привязать к клети. – Да и чем ты поможешь то? Раздавит тебя бочка то, а мне потом ответ перед мужем твоим держать.

Я покачала головой. Так у него ничего не выйдет. А вот если убрать клеть с возка, то сразу освободится место и для двух бочек, и для большого рулона плотного отбелённого льна, лежащего на бочке, стоявшей рядом с телегой.

– Я куплю у вас кур. Вы разберёте клеть – и место освободится… Она ведь у вас разборная… Вон, верёвками стенки между собой скреплены…

Тимоха тяжело выдохнул, отпустил бочку, которая с облегчением скатилась вниз и замерла у его ног на утоптанной тысячами ног земле.

– Ну, коль не шутишь… Так продам кур то. Сколько тебе?

– А сколько у вас осталось? – спросила я.

– Десяток кур и петух, – кивнул Тимоха. – Ежели всё возьмёшь, за восемнадцать монет отдам. Считай, две монеты сбережёшь. Утром за двадцать продавал.

Я вздохнула. Купец заплатил мне тридцать. Анушке я отдала пять. Но помимо кур мне ещё надо и остальные продукты купить.

– Дорого, – покачала головой. – Пятнадцать, не больше.

Тимоха фыркнул:

– А может, тебе за просто так их отдать?! – ехидно спросил он.

– За просто так не возьму, – ответила я. И, понимая, что торговаться толком не умею, в супермаркетах ведь не торгуются, – решила сказать правду: – Есть у меня восемнадцать монет. Вот только кроме кур мне ещё и других продуктов надо. Муж мой помер, трактир мне оставил, а денег нет. Приходится выкручиваться…

Тимоха внимательно посмотрел на меня, словно увидел впервые.

– Трохима, что ль, вдова? – Я кивнула. Тимоха вздохнул и махнул рукой: – Ладно, забирай за пятнадцать. Негоже мне, здоровому мужику, на бабьем горе наживаться. А пять монет мне твой Трохим ещё в прошлом годе заплатил.

– Спасибо! – губы сами собой растянулись в широкой улыбке. – А вы поможете довезти их до трактира?

Я захлопала глазами. Ну как я потащу этих кур домой? На себе, что ли?

Тимоха на миг замер, а потом вдруг расхохотался, показывая крупные, белоснежные зубы:

– А губа у тебя не дура. Как же Трохим, имея такую прошаренную бабу, едва концы с концами то сводил?

Я пожала плечами и отвернулась. Эта незатейливая, насмешливая похвала вдруг вызвала странное щемящее чувство в груди и слёзы на глазах… Как будто бы та, другая Олеся, на миг вернулась. Её ведь никто и никогда не хвалил, только бранили…

Тимоха осекся, вздохнул и снова махнул рукой:

– Да не реви… Чего уж… Довезу.

Глава 5

Тимоха получил деньги и уехал, оставив меня приглядывать за бочками. Пока я караулила чужое имущество, Анушка с Егоркой закупили все остальные продукты. Когда они подбегали ко мне, чтобы оставить очередную покупку, я не могла сдержать улыбки. То, что казалось мне родительским провалом, неожиданно обернулось удачей.

Во первых, Анушка показала себя умелой хозяюшкой, а Егорка рачительным хозяином. Они купили и тех самых синих кур, и шмат солёного сала, и картошку, и капусту, и тыкву, и немного других овощей, и хлеб, и муку, и даже три небольших мешочка крупы: гороховой, пшённой и гречневой. И каждый раз торговались так, что по деньгам у них ушло почти вдвое меньше, чем обычно тратил Трохим. Егорка пыжился от гордости, а у Анушки так сияли глаза, что у меня сердце защемило.

Во вторых, они перестали постоянно ссориться и даже немного сдружились. Более того, Анушка нахваливала братца, который взял на себя торговлю и лихо сбивал цену, а Егорка хвалил сестру: она легко находила недостатки в самом лучшем товаре, давая ему неоспоримые аргументы для того, чтобы продавить торгашей на большую скидку.

Когда Тимоха вернулся за бочками и увидел, сколько продуктов мы купили, удивлённо покачал головой и похвалил моих детей за разумность. Так и сказал: мол, никогда не видел таких разумных детей.

Я чуть не лопнула от гордости. В груди стало горячо, а на глазах выступили слёзы. Да и Анушка с Егоркой покраснели от такой похвалы.

– Об одном вы только не подумали, – усмехнулся Тимоха, – как всё это добро домой тащить будете. Без извозчика вам не обойтись…

А мы и правда не подумали… Да, тут одной крупы столько, что нам хватит нагрузиться под завязку. Мы ведь все эти продукты до завтрашнего вечера на себе носить будем! И кому то придётся ещё сидеть здесь и караулить.

– Папка завсегда извозчика брал, – кивнул Егорка и опустил голову. Потому что прекрасно знал: ни одной монеты у нас не осталось. Мы потратили всё до копейки. – Я совсем забыл… Не подумал…

– Ты не виноват, сынок, – коснулась я его плеча ладонью, чтобы приободрить. – Я ведь тоже об этом не подумала. А я взрослая…

– Ты же баба, – со вздохом произнёс сын и шмыгнул носом. – Ты и не должна думать. А я мужик…

Тимоха фыркнул:

– Ты, парень, ещё малой, потому глупый. Не понимаешь ещё, что хорошая баба завсегда вперёд мужика в домашних делах разумеет. Природа у ней такая. А у нас, у мужиков, природа другая. Нам мелкие дела то не интересны, мы под ногами и не видим ничего, зато вдаль смотрим и семью от внешних напастей защищаем. И хороший мужик со своей бабой не спорит, хороший мужик к своей бабе прислушивается. Иначе не видать в доме богатства. И ты матерь слушай. Она у тебя баба хорошая, дурного не посоветует. А что ошиблись – так не беда. С каждым бывает. В следующий раз прежде думать будете.

Я вздохнула. Вот вроде Тимоха тоже назвал меня этим ужасным словом – «баба», и речи его не особенно приятны для моего уха, потому как противоречат привычному порядку вещей, который был в другой жизни. Однако спорить с ним почему то не захотелось. После того отношения к женщинам, что Трохим вложил в голову сына, Тимохины наставления звучали весьма прогрессивно.

Меж тем наш новый знакомец продолжал:

– А сейчас я, так уж и быть, довезу вас до трактира то. И монеты не возьму. А вы меня накормите. А то с раннего утра маковой росинки во рту не было. Идёт?

– Идёт, – кивнула я.

– Идёт, – подтвердил Егорка и протянул руку Тимохе. Тот не стал фыркать и рядиться, а крепко, но очень осторожно сжал ладошку моего сына. Договор между мужиками был заключён.

Я нахмурилась. То, что оба совершенно проигнорировали мои слова, мне совершенно не понравилось. Я уже хотела напомнить, что, вообще то, я в трактире главная. Но в этот самый момент Тимоха подмигнул мне одним глазом, кивнув на Егорку. А Егорка, спрятав руку за спину, так, чтобы Тимоха ничего не увидел, поймал и сжал мою ладонь, как бы говоря: «Я тебя услышал».

А потому я промолчала.

Потом мы с Егоркой помогли Тимохе погрузить на телегу бочки и закинули на место возницы наши продукты, больше некуда было. Домой отправились пешком. Тимоха вёл лошадь под уздцы, а мы шли рядом с ним. Когда Егорка с Анушкой чуть отстали и не могли слышать, о чём мы говорим, он шепнул:

– Ты ни на сына, ни на меня не обижайся. Видел я, не понравилось тебе то, что я говорил. Но правильно сделала, что смолчала. Трохим то твой гнилой мужик был. Глупый. Ежели сына не научишь людей уважать, что мужиков, что баб, так он тоже по той же дорожке пойдёт. Но тут главное, не торопиться. Ежели сильно давить станешь на мальца, так ещё хуже сделаешь. Обиду он на тебя, да на всех баб, затаит. И пуще отца своего лютовать станет.

– Всё то ты знаешь, – буркнула я. Вот как ему удаётся сказать жутко обидные вещи так, что я не могу ничего возразить? А ведь он простой крестьянин. У него и образования то никакого нет. Он, поди, и читать то не умеет. А у меня два высших: юридическое и по банковскому делу и финансам.

– Угу, – усмехнулся Тимоха. И добавил таким тоном, как будто бы это всё объясняло: – Дракон я…

Это не объясняло ничего. Хотя я быстро, чтобы он не заметил, окинула Тимоху взглядом… Любопытно же… Обычный мужик… Никакой чешуи и хвоста. И зрачки у него нормальные, круглые. Обычный человек.

Наверное, драконы – это какая то нация… А не настоящие драконы, о которых я читала в прошлой жизни. Но как же мне хотелось узнать всё точно! Если бы не страх разоблачения, то точно вцепилась бы в Тимоху, как клещ, и расспросила бы его как следует.

Авдотья встретила нас у распахнутых на всю ширь ворот. Уперла руки в бока, за неимением живота фартук вперёд выдвинула, брови нахмурила, нарочно опустив платок пониже, чтобы смотреться более грозной, и сверкала недовольно глазами.

Дети притихли, замедлились и отстали, спрятавшись за телегой от злой старухи… Тимоха наморщил лоб, будто с досадой. А у меня эта картина вызвала сразу два чувства одновременно. С одной стороны, мне, как и Анушке с Егоркой, стало как будто бы страшно. С другой, я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Потому что на минуточку показалось, будто Авдотья сейчас начнёт пар из ноздрей пускать и ногой шаркать, показывая своё негодование.

Интересно, что её так взбесило?! Неужели куры?

Оказалось – Тимоха.